Фасолевый лес

– Извините, – отозвалась Лу Энн. – У меня нет телевизора. Муж забрал его к себе на новую квартиру.
Вот так, две недели обманывать собственную мать и бабушку, а потом выложить все про свой рухнувший брак совершенно незнакомому человеку! Ей не верилось, что она сделала это.
Бинго покачал головой.
– Не переживайте, – сказал он. – Каждый раз, когда я его там вижу, меня мутит. Он даже не называет себя своим именем. «Билл Бинг». Вот как он там зовется. «Билл Бинг Кадиллак. «Билл Бинг найдет вам авто в один миг!» Я всегда хотел, чтобы он выбился в люди. А теперь посмотрите на него! Он даже не ест овощей. Если бы он сейчас оказался здесь, сделал бы вид, что со мной не знаком. Он говорит мне: «Да выбрось ты свой грузовик! Зачем ты торгуешь этой дрянью? Я хоть сейчас куплю тебе дом в Беверли-Хиллз». А я говорю: «Что? В Беверли-Хиллз? Ты с ума сошел? Они же там наверняка не едят овощей. Едят, наверное, только королевских крабов с Аляски да хлебные палочки! – Если хочешь меня осчастливить, купи мне «кадиллак», и я буду продавать свои овощи с него».
Покачав головой, Бобби Бинго спросил:
– Винограда хотите? На этой неделе хороший виноград.
– Нет, мне только помидоры, – ответила Лу Энн и протянула ему семьдесят пять центов.
– Вот, возьмите винограда. Джонни его можно. Он без косточек.
И, положив большую гроздь винограда к помидорам, добавил:
– Вот что я вам скажу, любительница помидоров. То, чего хочешь больше всего на свете, чаще всего выходит боком.
Придя домой, Лу Энн уложила ребенка, после чего тщательно вымыла помидоры и виноград и отправила в холодильник. Все это время она чувствовала, будто за ней внимательно наблюдают глаза матери.
– Выходит боком… выходит боком… – повторяла и повторяла она себе под нос, пока эти слова не начали ее раздражать.
Проходя по комнатам, Лу Энн вдруг заметила, что держится ближе к стенам – так, словно ее тучная мать и требовательная бабушка все еще здесь и занимают большую часть пространства; дом был и пустым, и переполненным одновременно, и Лу Энн захотелось вдруг чего-то, но она не могла понять, чего именно – может быть, какой-нибудь еды, которую она ела много лет назад. Она распахнула шторы на окнах в гостиной и впустила в дом свет. Небо ворвалось в окна – сухое, чистое и прозрачное. Как ни странно, Лу Энн все еще иногда удивлялась, когда открывала это окно и не видела за ним Кентукки.
Она заметила на крышке низкого комода бутылку из-под кока-колы. Рядом лежали две шпильки для волос, забытые бабулей Логан. Эти старомодные вещицы пробудили в душе Лу Энн глубокую печаль. Однажды, еще дома, в табачном сарае она нашла рабочие перчатки отца. Они по-прежнему хранили изгибы его ладоней – несмотря на то, что он уже давно умер.
Из бутылки натекло на деревянную поверхность, и Лу Энн попыталась вытереть круглое пятно краем джемпера. Не хотелось портить имущество, ведь оно принадлежало не ей – дом сняли уже с мебелью. Она долго думала, что делать с бутылкой, пока наконец не поставила ее на стеклянную полку шкафчика в ванной.
Позже, когда Лу Энн кормила ребенка в гостиной, она закрыла глаза и попыталась вспомнить, как ее крестили в реке Таг-Форк. Она увидела маленькую девочку в белом платьице, с крепко прижатыми к телу локотками загорелых рук. Девочка вскрикнула, когда ее колени подогнулись и зеленая вода сомкнулась над лицом, но Лу Энн не почувствовала страха этой девочки. Пробивающийся через прикрытые веки яркий свет стал приглушенно-водянистым, точь-в-точь как тот, что она видела в Таг-Форк. Воспоминания вставали перед глазами, но она ничего не ощущала. Лу Энн вспомнила Айви и тут же, почти автоматически, дала ребенку другую грудь.
Она все еще кормила ребенка, когда пришел Анхель. Лу Энн открыла глаза. Вечернее солнце, упав на горные склоны, окрасило их в розовый цвет и сделало плоскими – словно это была почтовая открытка.
Она услышала, как Анхель что-то ищет на кухне. Он довольно долго расхаживал там, ничего не говоря, и Лу Энн вдруг осознала, насколько его присутствие воспринималось иначе, чем присутствие женщин. Он мог быть в доме, а мог и отсутствовать – ну и что? Это как жук или мышка, скребущаяся ночью в буфете – вы можете встать и прогнать ее, а можете на все плюнуть и опять завалиться спать.
  
И это было хорошо, решила Лу Энн.
Когда Анхель вошел в комнату, она услышала позвякивание его ноги.
– Уехали? – спросил он из-за спины Лу Энн.
– Да.
– Я упаковал свою бритву, – сказал он.
У Энджела были усы, но остальное он брил, и иногда – дважды в день.
– Ты не видела пряжку от моего ремня? Ну, серебряную, с колышкой.
– С чем?
– С колышкой. Ну, это такой узел. Веревка и узел.
– А я-то думала, что это такое…
– Значит, видела?
– Видела. Но давно.
– А мою бейсболку с эмблемой «Торос»?
– Синюю?
– Да.
– Так ты оставил ее в машине Мэнни Квироса. Не помнишь?
– О, черт! Мэнни переехал в Сан-Диего.
– Ничего не поделать. Ты ее там оставил.
– Вот черт.
Он стоял сзади так близко, что Лу Энн слышала исходящий от него слабый, сладковатый запах пива. Он был ей знаком, но сегодня она думала о нем совершенно иначе, чем раньше – это был запах баров, запах завода по розливу спиртного, запах других мест, где Анхель бывал каждый день, но которых она никогда не видела. Она повернулась как раз в тот момент, когда он выходил из комнаты. Рукава его рабочей рубашки были закатаны по локоть и, как всегда, испачканы в чем-то, но она не знала, в чем. На один краткий миг, не дольше биения сердца, ей вдруг показалось ужасно странным, что она жила под одной крышей с этим человеком, который ей даже не родственник.
Нет, конечно же, родственник. Он – мой муж. Был моим мужем.
– А это что, черт побери? – раздался его голос из ванной.
Лу Энн откинулась на спинку кресла-качалки, в котором сидела, глядя на восток через большое окно.
– Это вода из реки Таг-Форк, в которой меня крестили. Меня и всех остальных в моей семье. Бабуля Логан привезла ее, чтобы я покрестила Дуайна Рея. Сам знаешь, она не могла приехать и не вытворить чего-нибудь странного.
Она услышала, как вода из бутылки с журчанием уходит в отверстие раковины. Ребенок пил ее молоко, и от этого Лу Энн чувствовала себя лучше – так, словно он может высосать тупую боль, поселившуюся у нее в груди.
  
5. Гармоничное пространство
 
Гостиница «Республика» располагается неподалеку от места, где железная дорога, которая когда-то играла роль важной транспортной артерии, пронзает стенки старой, скрипучей грудной полости Тусона, готовясь влиться в предсердие и желудочки городской железнодорожной станции. В прежние времена, надо полагать, эта артерия доставляла в сердце города свежие порции крови, принося с собой эритроциты, питавшие его легкие. Сегодня, если бы вы все же захотели назвать железную дорогу артерией Тусона, вам пришлось бы признать, что она почти совсем атрофировалась.
В той точке, где дорога врезается в старую часть центра города, поезда тормозят и издают протяжный, усталый свисток. Не знаю, зачем они это делают; может быть, предупреждают о своем приближении машины на ближайшем переезде, а, может, сигнализируют безбилетникам, что пора выскакивать из товарных вагонов. Гудок этот неизменно раздается в шесть пятнадцать, и я привыкла относиться к нему как к своему будильнику.
Иногда свист поезда вплетается в мои сны. Однажды так свистел тяжелый чайник, который я во сне снимала с плиты, а однажды это я пыталась остановить понесшую лошадь, на которой сидела и визжала во все горло Черепашка (чего в действительности я еще ни разу от нее не слышала). В конце концов свист поезда прорывается через мои сомкнутые веки и, открыв глаза, я вижу дневной свет. На окнах у меня бордовые занавески в индийских огурцах, сшитые из постельного покрывала, на стенке фарфоровой раковины – там, куда подкапывает из крана вода, – оранжевое пятно, на армейской раскладушке, в полной безопасности, под охраной гостиницы «Республика», спит Черепашка. Так начинается наше утро. Но – не всегда.