Л 4 (СИ)
Смущение всё-таки вырвалось наружу, заставило девушку замолчать и опустить голову. И оправдание не спасло. Не заметила она, как переглянулись родители и обменялись лёгкими, еле заметными, но от этого не менее многозначительными улыбками… И что самое важное — не догадалась Лиза, что газета та на столике оказалась отнюдь не случайно… И, опять же, в своём жгучем смущении не сообразила, что не так просто этого авиатора на папенькино торжество пригласить… Даже для папеньки. Потому как вряд ли этот полковник в Адмиралтействе вообще объявится… Нечего ему там делать. Во всём смущение это проклятое виновато!
* * *— Всё? Поехали отсюда скорей! — Встретил меня у машины Сикорский.
— Всё, всё. Случилось что-то? Куда так спешишь? — остановился рядом с ним. — А куда сначала? На аэродром или в Управление?
С интересом понаблюдал за процессом запуска мотора. Впрочем, у инженера движок работает как часики — схватился с полуоборота и завёлся, зарокотал, заурчал сыто.
— На завод поедем. И в Управление обязательно заглянем. Да не спешу я. Просто не люблю этих господ… Надсмотрщики! Всё смотрят и смотрят! Приглядывают! — поморщился Игорь. — Поехали, поехали! Что стоишь? Усаживайся. На аэродром сегодня уже не успеем. Ну да ничего, завтра с утра пораньше выберемся.
— Да тебе-то грех жаловаться. Сыт, обут и нос, как говорится, в «табаке». Завод вот свой есть, казёнными заказами обеспечен, делом любимым занимаешься, наградили недавно за Босфор… Или этого мало?
— Да не мало! — отмахнулся Сикорский. Перегазовал, врубил с хрустом передачу, рывком тронул с места машину. А через минуту всё-таки объяснил свою резкость. — Не обращай внимания. Это я так, просто бурчу. Дань моде…
— Понял. Только не получится завтра с утра у нас с тобой на аэродром поехать.
— Что, очередная встреча? — хмыкнул Сикорский.
— Да. Встреча, — не поддержал веселья. — Ты меня утром в Царское село отвезёшь? Или мне самому добираться?
— Отвезу уж. Куда я денусь. Только потом обязательно на аэродром. Мне твой совет нужен. Ну и показать хочу кое-что.
— Что именно?
— Вот завтра и узнаешь, — отказался что-то объяснять мой компаньон и товарищ.
Ну, раз нет, то и настаивать на объяснении смысла не вижу. Потерплю, ничего со мной не случится. Стоп. А о какой это моде речь шла? Спросить?
— В смысле дань? Что ещё за мода такая?
— Побурчать на власть, поругать её, — Игорь с досадой дёрнул щекой и съёрничал. — В наших «интеллигентских» кругах это одна из излюбленных тем…
Однако, как это всё знакомо! «Сначала было слово, потом дело…» Там одна фраза, здесь коротенький разговор, так потихонечку и закладывается в голову людям определённая установка. А потом, когда таких голов наберётся достаточное количество, происходит качественный сдвиг сознания. И недовольство, которого на самом деле и нет, выплёскивается наружу. На улицы… Это кто же у нас такой умный? Похоже, где-то Батюшин с Джунковским ситуацию упустили. Вернуться, что ли? Нет, не буду возвращаться. Лучше завтра эти свои мысли Марии Фёдоровне вы́скажу…
Потом был завод и, конечно же, разговор о самолётах. О новых моделях.
— Да как Вы не понимаете, Сергей Викторович, — горячился в своём директорском кабинете Сикорский, в запале спора вернувшись к прежнему вежливому обращению на «Вы». — С подобными самолётами нам в мире равных долго ещё не будет. Это же какой рывок вперёд!
— Да всё я понимаю! — увлекли меня пламенные эмоции конструктора. — Но и вы поймите! Новые самолёты потребуют совсем другие материалы! Технологии! Кадры! И новые моторы! Нет, рано, рано нам затеваться с этим! У вас вон «Муромец» прекрасный самолёт! Вне конкуренции! Ни у кого в мире нет ничего подобного и ещё долго не будет! Немцы пытались сделать нечто подобное, и у них даже что-то получилось. Назвали «Гота». Но, как меня в ведомстве Джунковского уверили, одного из конструкторов этого самолёта я… Того-с… Вместе с той самой экспериментальной машиной… Ну, когда меня в Константинополе схватили…
— В газетах о таком я не читал, — нахмурился Игорь Иванович.
— Не об этом речь! Нам с вами вместо того, чтобы прожекты строить, лучше бы и дальше заниматься усовершенствованием того, что уже есть! И техническую базу развивать. Да, кстати, могу вас поздравить с первой боевой потерей…
— С какой потерей? — удивился Сикорский. — И почему это поздравить?
— Ну, как же? Ваш покорный слуга потерял свой самолёт. Разбил его при вынужденной посадке.
— Позвольте, но ведь… Вы же сами рассказывали о воздушном сражении? Об отказавших моторах и полнейшей невозможности продолжать дальнейший полёт? В подобных условиях никто бы не справился.
— Правильно. Но машину-то я потерял? И это, к вашей чести и во славу нашего завода, первый многомоторный аппарат, который мы потеряли в боевых условиях. К чему я это говорю? А в подтверждение своим же словам о надёжности вашего самолёта. Если бы не его выдающиеся лётные качества, то не смогли бы мы столько времени продержаться под огнём противника в воздухе. Да ещё и с одним оставшимся рабочим мотором! Опять же лёгкое бронирование кабины позволило сохранить экипаж…
— Не весь, — перебил меня конструктор.
— Да, не весь. Но стрелок погиб от пули, залетевшей в пулемётное окошко. В бойни́цу. Не повезло…
— А Маяковский?
— Ну так по нам же со всех сторон из пулемётов сади́ли! Нужно больше работать над броневой защитой…
— Это вес! — вскинулся Сикорский. — И, как следствие, уменьшение полезной загрузки. Тех же бомб или смеси будем соответственно меньше в полёт брать. Мы не можем пойти против требований Адмиралтейства!
— Можем, не можем… Зато экипаж сохраним! Мы же с вами рассчитывали бронирование кабины в расчёте на обстрел из лёгкого оружия. А тут пулемёты почти у всех появились… Нет, нужно увеличивать или толщину стенок, или брать качеством стали. Или же делать защиту многослойной… — озвучил пришедшую в голову догадку-воспоминание.
— Многослойной? Это как? Впрочем, нет! Это же какой вес получится!
— И ещё одно. Из своего личного практического опыта знаю, что ваш самолёт позволяет взять на борт несколько больший вес грузов, чем зая́влено. Без каких-либо ограничений по скорости и длине разбега и нагрузкам на элементы конструкции…
За спорами время и пролетело. Это ещё хорошо, что никого больше в кабинете не было. Шидловский пропадал со своим отрядом на фронте и пока не собирался возвращаться. Так что спорили мы между собой. Да и спором этот разговор никак нельзя было назвать. Так, обсуждение и выработка дальнейших решений по новой модели «Муромца». Ну и одномоторных бипланов коснулись в какой-то мере, само собой. А там обсуждение перекинулось на летающие лодки, на перспективы самолётостроения… И как в таком разе не затронуть вопросы производства моторов? Да и потихоньку нужно подбираться к использованию в конструкциях новых материалов. Войне-то скоро конец, можно и намекнуть, гм, Второву прямым текстом на необходимость закупки алюминия за рубежом… Старые-то запасы давно закончились.
Засиделись на заводе до позднего вечера. Белые ночи давно закончились, поэтому пока собирали да прятали в сейф многочисленные карандашные наброски, на улице стемнело. И большую часть дороги домой пришлось проехать почти в полной темноте.
Совру, если скажу, что ехали без опаски. Опасались, не без этого. Фары слабенькие, в нескольких метрах от машины уже ничего и не видно. Да ещё и лобовые стёклышки заставляют желать лучшего. Но доехали благополучно. Уже перед самым домом оба выдохнули, поймали себя на этом и переглянулись. И рассмеялись.
Вот тут и вляпались. Удар по капоту — испугаться не успеваю. Вижу краем глаза, как Игорь изо всех сил втискивает в пол педаль тормоза. Машина тут же и останавливается, благо скорости пока невысокие. Да мы и не лихачили, скорее, тихонько ползли. Выскочили из машины, осмотрелись. Батюшки свя́ты, да мы городового задавили!
Стоим, не знаем, что делать. О том, чтобы удрать и мысли ни у кого не возникло. Наклонились над телом.