Столичный доктор
– Сей момент несу! – отозвалась служанка, очевидно, торчавшая под дверью.
Я решил начать с двух кубиков. Не много, но и не мало. Посмотрим, что там с лихорадкой получится, повторим для верности раза три, все спирохеты, которые к этому времени выжили, передохнуть должны.
Согрел раствор, набрал в шприц.
– Ну что же, Антонина Григорьевна, ложитесь и предоставьте мне ягодицу.
Вот есть одна особенность у пациентов, которые лечились долго: они напрочь теряют чувство стеснения перед медиками и без всяких танцев с бубном предоставляют запрошенный участок своего организма. Включая те, что и на супружеском ложе не всегда демонстрируют. Понимают, что не из праздного интереса это делается.
Смазал обильно спиртом место предстоящей инъекции и без лишних предисловий вогнал иглу в мышцу.
– Сейчас ввожу лекарство. Медленно. Придется потерпеть…
– Охохох! – простонала Бестужева. – Это… точно больно… о-о-о-ой!!!
– Готово, – сказал я, извлекая иголку и прикладывая ватный шарик со спиртом. – К вечеру поднимется жар, почувствуете ломоту в теле, слабость… Короче, нехорошо будет. Мы обсуждали с вами этот момент. Терпите. Это ради вашего выздоровления. Если что, вызывайте меня. А теперь позвольте откланяться, много работы.
– Подождите. – Бестужева встала, тихо охнув, вытащила из недр одежды конверт и подала мне. – Это вам, Евгений Александрович.
– Не возьму. Я же сказал: результат через полгода только, если не будет новых осложнений.
– Берите. Это от чистого сердца. Вы со мной… как с нормальной… Не побрезговали. Первый за много лет. Я в вас верю.
Уже на лестнице я приоткрыл конверт, заглянул. Ого, немало. Деньги крупного номинала сейчас и размер серьезный имеют, раза в четыре больше привычных мне в двадцать первом веке, и чтобы они уместились в конверт, их сложили пополам. Я заметил только, что банкнот много, и на верхней изображена довольно полная дама, прячущая низ фигуры за щитом с двуглавым орлом. Двадцать пять рублей.
Считать не стал, велю Кузьме в перчатках утюгом хорошенько прогладить, а перчатки сжечь потом. Потому что хоть взгляд у меня и не брезгливый, но заражаться не хочется, даже и с таким минимальным риском. Так что еще раз руки спиртом протереть не помешает.
* * *Ну вот, приехал, не договариваясь, а Боброва нет. Вроде как обещался скоро быть. Но я уже знаю это местное «скоро». От пяти минут до бесконечности. Ничего, подожду. Основные дела позади, да и встреча предстоит сложная. Признаваться надо в любом случае – обман считается проступком более серьезным, чем какое-то вмешательство в лечение.
Надо было взять хоть газету какую-нибудь, уже не так скучно. А то приходится смотреть на стены с потолком. Но маялся недолго. Бобров почти взбежал по лестнице.
– Евгений Александрович! День добрый! Надеетесь еще какую-нибудь операцию сделать? Так это мы организуем! Больных хватает! Проходите! – И мы вошли в его кабинет.
– Я хотел справиться о Повалишиной.
– А что с ней? Сейчас узнаем. – Он подошел к двери, открыл ее и крикнул: – Федорчук! Ко мне зайдите!
Послышалось буханье тяжелых шагов, и в кабинет, постучав, вошел, наверное, фельдшер. Высокий, седоватый, с явно военной выправкой. Отставник, скорее всего. Мне бы такого, чтобы тылы прикрывать.
– Слушаю, доктор, – глуховато обозначил он готовность выполнить указания начальства.
– Будь добр, узнай, какая там температура у больной Повалишиной. Знаешь, где лежит?
– Сию минуту.
– А что случилось? – спросил Бобров. – Утром вроде неплохо было, я на обход быстро сходил, будто даже получше стало.
– Давайте дождемся результатов.
– Вы как вчера добрались? Я, признаться, немного увлеченно накануне с Викторией Августовной спорил… Она не в обиде?
– Да нет, что вы, – махнул я рукой. – Все в порядке. Счастлива, что побывала на операции.
– И даже в обморок от крови не упала, – хохотнул Бобров.
Вернулся Федорчук, доложил:
– Тридцать шесть и восемь, сказали, на перевязке воспаление меньше намного. В сознании, поела.
– Спасибо, можете идти, – велел Бобров и повернулся ко мне. – Как видите, все хорошо. Сам удивляюсь, динамика… не предполагала такого развития событий.
– Это я… Простите, Алесандр Алексеевич. – Я встал. – Вчера тайком пробрался в палату и посыпал края раны стрептоцидом. Я пойму, если из-за этого…
– Нет, вы послушайте! – Бобров покраснел, вскочил. – Как вы могли? Без моего ведома! Это… – Он вдохнул, чтобы продолжить, но замолчал.
Мы постояли без слов с минуту, наверное. Что-то думает. Ну ладно, пинками не вытурил из кабинета, уже хорошо.
– Но больной стало лучше, – продолжил Бобров. – И вы сделали это не с целью получения выгоды, а для оказания помощи…
– Предлагал же с самого начала, – напомнил я.
– Помолчите уже! – выкрикнул профессор. – Я не закончил! И вы не прощены! Пока. Сядьте, что вы стоите, как солдат на параде? Ладно, рассказывайте, что за стрептоцид?
* * *К счастью, прием сегодня оказался минимальный. Не до болячек народу. Кто пришел с утра и меня не застал, за тем послали, чтобы подошли. И пара визитов на дом, но тоже ничего выдающегося. Фармакология местная меня, конечно, все еще временами вгоняет в состояние ступора, но я уже придумал замечательную отговорку. Когда смотрю пациентов вне кабинета, ссылаюсь на забытую печать и предлагаю за рецептом прислать кого-нибудь попозже, а в кабинете просто вытуриваю в предбанник под разными предлогами. В основном мытьем рук прикрываюсь. И всегда есть возможность глянуть справочник.
После приема отправился домой, студентов ждать. С задачей по стрептоциду они справились блестяще, ни одного нарекания. И даже пытались вернуть остаток средств, выделенных на виварий, сопровождая свой демарш тщательно расписанным перечнем трат. Бессребреники. Да, всего материала исследований, если смотреть с высоты требований двадцать первого века, преступно мало, но сейчас о рандомизированных контролируемых испытаниях никто не заикается, и ни в одном медицинском журнале я не видел упоминаний о сокрытии распределения, параллельных группах и прочей тарабарщине, которой будет полно в литературе лет через сто. А для зеленки им и вовсе понадобится пара десятков посевов – и революция готова. К тому же в конце девятнадцатого века эстетические проблемы мало кого волнуют, и красивый темно-зеленый цвет вскорости окрасит больницы всего мира.
Но перед студентами у меня были другие посетители. И весьма неожиданные. Голос Блюдникова я узнал, когда он здоровался с Кузьмой. Странное дело, и представить не могу, что надо приставу. По Повалишину вопросы? Даже не смешно: и уровень не его, и при нужде в кабинет зашел бы, а не домой. Что-то случилось? Сейчас узнаю, к чему мозг мучить, если ответ через минуту получу? В любом случае за собой никаких грехов, интересных для полиции, не помню.
Но Емельян Алексеевич повел себя довольно странно. Попросил чаю, начал рассуждать про погоды и подлецов-дворников, палец о палец не ударивших после такой метели. Светская беседа без перспектив окончания. Помню, один житель Первопрестольной из понаехавших заметил, что москвичи любят говорить о погоде больше всего на свете: любой разговор прекращают, если по радио прогноз передают. Похоже, явление это имеет корни глубоко в веках.
И только когда Кузьма притащил самовар и мы разлили по первой чашке, Блюдников заговорил о настоящей цели своего визита.
– Скажите, Евгений Александрович, а чего вы хотите для господина Початова?
– Не знаком с таким, поэтому и желать для него что-либо от себя лично не могу.
– Хм-м… – Пристав откашлялся, передвинул языком во рту кусок сахара и запил чаем. Слава богу, он пьет из чашки прихлебывая, но не так кошмарно, как делают это любители блюдец. – Я не так выразился, прошу прощения. Сергей Акиндинович Початов – участник досадного недоразумения в «Славянском базаре». Крупный торговец чаем.