Венецианский альбом
— Он не сможет, потому что уже женат.
— А-а… — Она так пристально на меня смотрела, что мне пришлось опустить взгляд. Потом сказала: —Это, случайно, не сын графа, который нас как-то на катере подвозил? Я видела, как он на тебя смотрел. — Когда я ничего не ответила, она погрозила мне пальцем. — Угадала, да?
— Слишком ты наблюдательная, — отозвалась я. — Пожалуйста, Имельда, ничего не говори. Никто не должен знать. Я даже Лео не могу сказать. Его семья… они ужасно могущественные. Боюсь, из-за них со мной что-нибудь может случиться.
— Если ему и правда нельзя говорить, поезжай домой, пока еще можешь. Будешь в Англии под крылышком у матери…
Я покачала головой.
— Этого я тоже сделать не могу, в том-то и проблема. Мне нельзя возвращаться домой, Имельда. Моя мама — столп местной церкви, а живем мы в маленькой деревушке. Там все обо мне узнают, выйдет настоящее позорище. Маму это может даже убить. Ну и в любом случае я не могу заставить ее пройти через такое. Я решила остаться тут, пока ребенок не родится, и отдать его на усыновление. А потом вернусь домой, как ни в чем не бывало, и никто ничего не узнает.
— Ты сама будешь об этом знать. — Имельда все еще смотрела на меня взглядом, от которого мне сделалось неуютно. — Ты действительно этого хочешь? Вернуться домой и все забыть? Забыть, что у тебя вообще есть ребенок? И что ты любила его отца?
— А какой у меня выбор? — тоскливо спросила я.
— Ну, может, тебе стоит с ним поговорить, — предложила она. — Он богатый, со связями и наверняка знает врача, который обо всем позаботится, пока еще не стало слишком поздно.
Я никак не могла сообразить, что значит «обо всем позаботится». Имельда заметила мой растерянный взгляд.
— Ну, знаешь, прервать беременность. Избавиться от этого ребенка, пока он еще размером с горошину. Я знаю, что это незаконно, но мне говорили, что это пока еще не ребенок даже, а так, группа клеток. Небольшая операция, и ты снова будешь свободна и счастлива.
Я уставилась на нее. На одно ужасное мгновение это показалось мне хорошей мыслью. Пойти к врачу. Он сделает мне маленькую операцию, и я снова буду свободна и счастлива. Но почти тут же я поняла, что не смогу это сделать. Не убий. Нельзя убивать беззащитного младенца, который не сделал ничего дурного. Разве у него нет права жить? Может быть, если обратиться к Лео, он сможет найти ребенку хороший дом, как когда-то нашел котятам? Я обдумала эту идею и сочла ее подходящей. Теперь оставалось лишь набраться храбрости для предстоящего разговора.
Я шла мимо палаццо Росси и остановилась, уставившись на его внушительный парадный вход. Самообладания, чтобы постучать в эту дверь и попросить о разговоре с Лео, у меня точно не хватит, к тому же это было бы просто глупо. Единственный способ написать ему письмо.
Только я решила так и сделать, как дверь отворилась, и вошла Бьянка. Сегодня на ней было белое платье для тенниса, черные волосы перехватывала белая лента, а в руках она держала сумку, из которой торчали ракетки. Должно быть, кто-то окликнул ее из дома, потому что она оглянулась, отпустила какую-то колкость, а потом тряхнула головой, засмеялась и двинулась прочь. Когда Бьянка шла мимо меня, ее губы кривились в удовлетворенной улыбочке. Я явно для нее не существовала.
Я вернулась домой и написала письмо. Там было сказано: «Нам нужно увидеться. Можешь на днях прийти в академию к полудню?»
Пожалуй, академия — совершенно безобидное место, где можно якобы случайно столкнуться со знакомым. Это не вызовет пересудов, и вообще так гораздо лучше, чем звать Лео к себе. Слух о том, что Леонардо Да Росси побывал у незамужней женщины, распространится мигом. Честно говоря, предстоящая встреча меня страшила. Я подбирала итальянские слова, которые мне хотелось сказать Лео, но поняла, что просто не смогу их произнести. Оставалось лишь молиться, чтобы он понял английское слово «беременная». И надеяться, что никто не поймет разговора, который мы будем вести на иностранном языке, даже если попытается нас подслушать.
Опустив письмо в желтый почтовый ящик, я ощутила во всем теле невероятную слабость и нервную дрожь от ожидания того, что мне предстоит.
22 сентября
Ждать долго мне не пришлось! Когда в полдень я спустилась по лестнице, Лео стоял в тени сразу за внушительным мраморным портиком здания академии. Он выступил на солнце с восхищенной улыбкой, буквально растопившей мое сердце, и воскликнул:
— Ты еще здесь! А я боялся больше тебя не увидеть и так обрадовался, когда получил твою записку! Слышал, что из-за войны академия отсылает иностранных студентов по домам, и был уверен, что ты уже уехала. Ну что, поищем, где пообедать? Хочешь есть?
— На самом деле, нет, правда. Я бы лучше поговорила. Мне нужно кое-что тебе сказать.
— Конечно, — согласился он. — Ты хотела попрощаться, правда? Лучше бы тебе отправиться домой, пока не слишком поздно и дороги через Францию безопасны. Если хочешь, я с этим помогу. Могу устроить, чтобы с тобой поехал кто-нибудь из наших работников. Хочу быть уверенным, что ты благополучно пересекла Европу.
Ничего ему не ответив, я пошла через маленькую площадь к берегу канала, в густую тень от дерева с пышной кроной. Там я примостилась на низеньком парапете, и Лео присел рядом. Мои туфли лишь чуть-чуть не доставали до поверхности воды, которая билась о кирпичную стенку. Мимо скользнула гондола, ее пассажирка полулежала, придерживая свою широкополую соломенную шляпу, — полная умиротворения сценка, абсолютная противоположность царившему у меня в душе смятению.
— Я буду очень скучать по тебе, — сказал Лео, — но мне будет спокойнее знать, что ты дома, в безопасности. Ты же в маленьком городке живешь, да? Значит, бомбежки ему не грозят. Хорошо, что нам тут тоже не надо их бояться. Венецию объявят городом исторического наследия, никто не посмеет ее и пальцем тронуть, а мои отец и тесть только разбогатеют на поставках для немецкой армии. Так что для нас обоих все сложится хорошо. — Он сопроводил последние слова смешком, по которому стало ясно, что они не отражают его истинных чувств.
— Лео, — начала я, — как раз об этом я и хотела с тобой поговорить. Я не еду домой.
— Не едешь? Но ты должна поехать, кара миа. Пока это еще можно сделать. Что, если Италия решит присоединиться к Германии, и ты станешь гражданкой государства, с которым мы воюем? А твоя мать? Она сойдет с ума от страха и беспокойства, если ты будешь далеко. — Он коснулся моей руки. — Я не хочу терять тебя, но нужно поступать так, как будет лучше. И безопаснее.
Боже, это его прикосновение доконало меня, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.
— Я не могу вернуться домой, Лео, — сказала я. — Я жду ребенка. Мама не должна об этом узнать.
Вид у него стал такой ошеломленный, будто я отвесила ему пощечину.
— Ребенка? Ты уверена?
Я кивнула.
— Боюсь, что да. Мне тоже трудно было поверить, ведь это так несправедливо. Всего один раз, и вот… — Я отвернулась, потому что не могла на него смотреть.
Теперь он крепко держал меня за руку.
— Не тревожься, кара миа. Я сделаю все, что могу, чтобы тебе помочь. Я бы женился на тебе, если бы мог, ты же знаешь. Но увы… — и он глубоко вздохнул, качая головой.
— Я понимаю. Ты мало что можешь тут сделать. Я решила, что останусь в Венеции до родов, организую ребенку усыновление и вернусь домой. Никто и не узнает, что со мной произошло.
— Ты откажешься от ребенка? Так легко? Отдашь его в хороший дом, как тех котят?
Лучше бы он их не приплетал. Я резко повернулась к нему.
— А что мне, по-твоему, делать? — От волнения мой голос сорвался. — Что ты предлагаешь? Не сомневаюсь, тебе ясно, что оставить ребенка у себя я не могу.
Он сильнее сжал мою руку и сказал:
— Дай мне об этом подумать. Устроим все самым лучшим образом. Может быть… — начал Лео, но лотом замолчал, оставив меня гадать над этим «может быть». Но он лишь спросил: — Ты была у врача?