Путёвка в спецназ (СИ)
— Товарищ капитан, глубже нельзя. Видите, если еще выкопать то, бойцам придется в прыжке стрелять!
Командир задумался не на шутку, но вот рано я праздновал победу, рано.
— Действительно косяк! Давайте-ка ройте ступеньками, каждому точно по росту! Куда! Этот засыпьте, вон там копайте!
Надо ли уточнять, что теперь даже если командира нет, на горку мы лазим по-честному?!! И курить будем даже без начальства ровно двадцать минут, а вдруг за углом Рогожин с секундомером? Нафиг, нафиг! Вот докурим, возьмем свое бревно-лавочку и попрем к казарме… Там уже можно… Распоряжений никаких не было? Не было! Значит отдыхать!
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Вы знаете, как выглядит облом? А я знаю! Только-только прикурил, а из-за угла Степаныч, собственной персоной и морда хитрющая. Ну, конечно, кто бы сомневался. Чтоб нас и без дела оставили…
— Ну что, пернатые, пригорюнились? Не боись, Дед сам в самоволке! Кому нужен старый бедный прапорщик, это капитан фигура, а прапор, что есть, что нет… — и радостно заржал.
— Степаныч, а чего там происходит то?
— Хотите пойти?
— Да нет! Как-то мы официальные мероприятия недолюбливаем… — качаю головой.
— Да нет там официального мероприятия, просто поп какой-то известный… Говорят, лет десять уже по войскам мотается — Слово Божие несет! Вот офицерье и проявляет уважение… Там сейчас типа проповеди, даже бабы окрестные сбежались. Жутко попик авторитетный. Тьфу ты — ну ты!
— А вы, товарищ прапорщик, смотрю, не любите представителей церкви? — задумчивым голосом спросил Сашка.
— А за что их любить то? Вот ты лично, как к ним относишься?
Санек пожал плечами и все так же задумчиво произнес:
— У нас батюшка хороший был, добрый, сироток подкармливал…
— Вот! Вот, ты сам и ответил, — перебил его Степаныч. — Батюшка! Только мало их на Руси осталось, может только в твоем Красноярске, ну или еще в каких Сибирских городах, а в той же Москве или Питере? Молчишь вот и молчи! — и, махнув рукой, сел напротив нас — на лавочку.
— Степаныч, Степаныч…
— Ну что тебе, сержант!
— Прощу прощения, товарищ старший прапорщик, ничего! — вскакиваю и вытягиваюсь — по стойке "смирно".
— Ох ты ж… Какие мы грамотные, — всплеснул руками прапор, — слова им не скажи. Ладно, чего уж там, что хотел?
— Никак нет! Вопросов не имею!
— Мажор, ты в ухо хочешь?
— Не, Дед, не хочу, — радостно скалюсь во весь рот.
— Вот и добре, — улыбается и показывает рукой: садись мол. — Спрашивай, давай, грамотей.
— Степаныч, без обид, но мне кажется, что у тебя личное, — сказал и замер, прапор не Рогожин, копать за язык не заставит, но может обидеться. А никому из нас это не надо. Не просто так же, у него позывной — Дед. А мы же любящие внуки… Он нас и лечит и зашивает, когда надо. Пьеро вон учит, травки там, заговоры. Пепел тут умудрился, на тренировке руку раскровить, так Петька пошептал над раной и все — через минуту кровь уже не бежала. Степаныч по возвращении только мазью помазал и пластырем прижал. К сожалению больше способных к этому делу не оказалось… Бездари, как выразился Дед.
Дед? А ведь ему навскидку лет сорок пять не больше. Однако ж, как-то так вышло, что по-другому его никто, никогда не воспринимал…
— Да уж… личное… по-другому не скажешь, — Степаныч покачал головой и грустно так усмехнувшись, продолжил: — Ладно уж, расскажу. Вижу же, что от нетерпения ерзаете. Да и мне, наверное, выговориться не помешает, хотя, вроде, отболело уже…
Пригладил усы, достал сигарету и начал:
— Было это, хлопчики, лет двенадцать назад, Бориска тогда правил. И приехал в наш полк молодой попик — лет двадцать пять ему было, может чуть больше. Я так думаю, тут без политики не обошлось. Ну да это — несуть-важно! Глаза горят, в душе огонь веры! Ну да оно и понятно: только такой и поедет туда, где стреляют. Кто поумней-то на месте сидят, а таких вот отправляют — подвиг во имя веры совершать.
Ух, как он проповеди читал, не знай я, какие они эти попы бывают, точно бы в веру обратился. А так ничего, только грустно стало! Ведь парень то, от чистого сердца старается, а его как бычка не разумного… Фанатик, одним словом!
И тут меня как будто кольнуло. Федька! Младший брат, дружка моего армейского, сколько лет минуло, вот и не признал сразу. Сразу так тоскливо стало, ведь какой парень был: мечтал офицером стать. А что вышло? Фанатик! Эхе-хех…
Тут Степаныч горестно покрутил головой, затянулся пару раз и, сплюнув, продолжил:
— В общем, ушел я… А к вечеру, пошел к нему — поговорить, узнать… Как же так-то? Федька меня сразу узнал, обрадовался:
— Юра, ты? Заходи, заходи, — и глаза светятся, как будто отца родного встретил.
— Здравствуй, Федя, — обнялись.
А он мне и говорит:
— Не Федя я больше, а…
— Стой! Я к брату друга пришел, а не к попу!
— Что ж ты так, сын мой!
— Федя, я сейчас уйду!
— Нет, нет, Юра. Не уходи, прошу тебя.
Ох, хлопчики, дела то какие… Оказывается: стал Федька офицером-то! Стал. Даже повоевать успел не слабо. До старлея дослужился! А тут Сашку убили: моего друга, его брата. Капитаном был. Так же, как и Федька, и мы все — десантником. На последней гранате подорвался, чтоб в плен не попасть…
Степаныч, резким движением вытер слезы, и, выбросив окурок, зло продолжил:
— А я даже не знал! Так плохо мне стало, как будто предал его… Ну, а Федька после этого ушел из армии и отправился грехи замаливать, за себя и за брата! Какие грехи, хлопцы? Он же солдатом был, а не убивцем каким! И погиб, как герой…
В общем: собрался Федя блокпосты объехать, солдатиков навестить. Наш-то командир уперся, не хотел пускать. Хороший он мужик, правильный — понимал, что не дело это… Вот только: Федька, упрямый оказался — убедил. Ну вот, а меня и еще пару бойцов в сопровождение отправили. Я если честно: сам попросился, ну а командир, не отказал.
Говорит мне:
— Ты присмотри там за ним. Хороший мужик — жалко, если что случится.
В этот момент: Степаныч замер на некоторое время, вспоминая, и продолжил:
— Случилось, хлопчики, случилось… Приехали на блокпост. Все собрались послушать проповедь. Эх, хорошо, все-таки Федька говорил — душевно… Вот только закончить ему не дали. Сук-ки!!! Выбрали же момент! Я бойцов с Федькой оставил, а сам автомат в зубы и помогать…
Степаныч уронив голову на грудь замолчал. Мы, с парнями, затаив дыхание, ждали. И вот наконец-то, словно очнувшись, наш Дед продолжил прерванное повествование:
— Сзади обошли, а там только Федька и мои парни… Серегу сразу наповал. Молодой совсем, девятнадцать еще не стукнуло — мальчишка. Федьку в живот пнули, он и упал, убивать почему-то не стали, а на Кирюху уже двое навалились. Даже выстрелить не успел, прижали к земле, и уже почти нож в живот воткнули. Но тут Федька подскочил и в руку вцепился, тянет на себя, не пускает. Шакал этот, нож из руки выпустил, второй подхватил и в бок ему. Потом оттолкнул, тот прям на Серегу и упал, а бандит Кирилла в живот…
Тут-то Федя и подхватил "калаш"… Вспомнил, что офицером был. Завалил этих двух. Тут-то мы и услыхали, что сзади творится, бросились на помощь. А там уже и гранаты в ход пошли…
А Федька лежит, рану на боку прижал и плачет. Я к нему:
— Феденька, держись скоро подмога придет!
А он, смотрит на меня зелеными глазами и плачет. Думал от боли, ан нет:
— Прости меня, Юра!
— За что же, Феденька?
А он поворачивает голову к куче трупов и говорит:
— Отрока не сберег… Долго я в себе старлея задавить пытался, а виж зря. Не сберег, грех на мне.
— Так тебе же нельзя оружие в руки брать!!!
— Ну и пусть, умер бы офицером… Грех на мне!!!
А я и не знаю, что сказать, хлопцы! Взглядом только вокруг шарю, лишь бы в глаза ему не смотреть… Вдруг вижу, рука шевелится, под двумя трупами! Я туда. Кирюха, дурилка картонная — живой! Нож по обойме в разгрузке скользнул. Вот глубоко и не вошел, он то мне и рассказал потом, что произошло… Я к Федьке: