Пустое сердце Матвея (СИ)

Стыд — это еще неплохой вариант.
Лера до сих пор стыдилась некоторых штук в постели, и это была именно та причина, по которой Матвей все еще занимался с ней сексом.
А вот поймать в этот момент в их взгляде тоску и неудобство от того, что серая мышка заняла не свое место, надела маску яркой женщины — это было полное разочарование.
Наверное, именно подобное разочарование некоторые пресыщенные бабники называют «пустотой в глазах» таких блестящих девушек и сетуют, что с ними скучно.
  
Нет, пустоты в них нет.
С наполнением у них все в порядке. Просто оно — не то.
Содержимое яркого флакона не соответствует этикетке.
Марта же выделялась без усилий.
Как будто все те инструкции, которые выдавались воннаби-тигрицам, писались с нее.
Но потом тщательно редактировались, чтобы не пугать нормальных людей.
Она выделялась духами, цветом чемодана, высказываниями, манерой работы, поведением — всем.
И раздражала этим.
Да, с соответствием содержимого этикетке у нее все было в порядке.
Даже перебор!
Хуже было то, что можно было не потянуть ее уровень… проявленности.
А она точно не даст скидок, не похихикает, не сделает вид, что не заметила, как ты облажался. Наоборот — обратит внимание и остро подъебнет.
Матвей лично не знал ни одного мужика, над кем в постели смеялись бы женщины из-за размера или слишком быстрого финала, или каких-нибудь фетишей и извращений.
Может, конечно, скрывали… Но он был уверен, что никто из тех одноразок, которых он трахал, даже самая дерзкая, не решилась бы посмеяться над ним, пойди во время секса что-то не так. Побоялись бы.
Кроме Марты.
Вот она могла бы быть той женщиной из мужских легенд, после которой еще долго не встанет.
И это разжигало аппетит.
Вся эта яркость и все эти эмоции могут принести ему куда больше удовольствия. Больше чем от других. Кроме, пожалуй, Леры.
Но Лера — отдельная история.
Начало поездки выдалось спокойным. Марта почти дремала, рассеянно глядя в окно машины на ели вдоль дороги, трясущие мокрыми лапами.
Потом она рассказала о прогулке на лошадях и чуть не случившейся беде с Викой.
Матвей слушал равнодушно — ему было все равно.
Марта глянула на него со странным выражением и, хмыкнув, замолчала.
Он поморщился. Обязательно настроение портить?
Но молчание его тяготило, и он включил музыку, которая всегда помогала.
Кастомная акустика в этой машине обошлась ему в бешеные деньги, но понты всегда дороже.
Когда Бейонсе вздыхает между словами прямо на ухо, так что волоски на руках встают дыбом, а басы бьют тебя в грудь, будто стоишь прямо у стадионных колонок на концерте Металлики — это даже круче понтов.
Эта акустика была способна заполнить ощутимой и плотной как океанская волна музыкой не только салон автомобиля, но даже бездонную пустоту в сердце. Иногда ему казалось, что он становится кем-то другим, когда играет Led Zeppelin «Stairway to Heaven». Или… собой?
Сначала идет тихо, почти шепотом — гитара, флейта, голос Планта будто издалека, как воспоминание. Каждая нота падает, как капля расплавленного золота — тяжелая, горячая, бесконечно красивая. Гитара не просто звучит, она живет, дышит. Звук поднимается по позвоночнику, как ток, и в какой-то момент ты перестаешь дышать. И вот эта мелодия, она такая огромная, такая одинокая и такая настоящая, что заполняет все — салон, грудь, голову, и ту самую черную дыру внутри.
И он словно слышит наконец, как звучит его собственная душа.
Покосившись на Марту, Матвей, однако, выбрал другую мелодию.
Мельница. «Гори, Москва».
Не самая любимая группа. Но в ней что-то перекликается с этой женщиной.
Аутентичность. Дерзость. Независимость.
И страсть к разрушению — всего, что мешает дышать и жить.
Голос солистки свербел где-то за грудиной, припекая, как жестокое солнце.
Матвей непроизвольно вдавил газ, побуждаемый ритмом.
И скосил глаза направо.
Марта… плакала.
Заметив его взгляд, она быстро прижала ладони к мокрым глазам и неслышно сказала одними губами: «Выключи».
Он вырубил звук и нервно спросил:
— Что? Что случилось?
— Ничего, все в порядке, — попыталась отмахнуться она, но мокрые дорожки на ее лице вытряхивали душу.
— Что-то вспомнила?
— Нет, — она хмыкнула, кинув на него проницательный взгляд, словно поняла, что он надеялся узнать еще одну ее слабость. — Я давно уже ничего не слушаю. Однажды что-то щелкнуло, и музыка стала на меня слишком сильно влиять. Все вокруг меломаны, живут в наушниках, не могут без дополнительных эмоций. А мне — наоборот, перебор.
— И ты даже в машине ничего не включаешь?
— Нет, никогда. — она мотнула головой. — Даже радио.
— Это преступление. Штатная акустика в твоем «Лексусе» — просто огонь. А ты…
Марта шмыгнула носом и пожала плечами.
Матвей откинул крышку бардачка и достал салфетки.
— Спасибо, — сказала она, вытирая остатки слез.
Только сейчас он заметил, что она без макияжа, даже ресницы не накрасила. Обычно на этом пассажирском месте девицы ревут, размазывая тушь по лицу, поэтому он и держит салфетки под рукой. А у нее нос покраснел и распух — и все. И выглядит почему-то совершенно нормально. Для нее.
На въезде в город Матвей забил в навигатор продиктованный Мартой адрес.
Затормозив у нужного подъезда, заглушил мотор и повернулся к ней.
— Пригласишь на кофе?
Марта думала секунды три.
— Приглашу.
  
Матвей. Двадцатая глава
 
Матвей был удивлен ответом.
Он не сомневался, что Марта достаточно взрослая девочка, чтобы понимать подтекст «приглашения на кофе», и ожидал некоторого сопротивления.
Слишком легко.
Даже неинтересно.
Он успел выйти из машины первым и открыть ей дверцу. Потом догнал по пути к подъезду и тоже распахнул подъездную дверь. Все для того, чтобы спросить:
— Ты же феминистка? Почему позволяешь мне, проклятому сексисту джентльменские жесты?
— Можешь не открывать мне дверь, но тогда плати на тридцать процентов больше, — пожала она плечами, поднимаясь пешком на третий этаж. Ему пришлось тоже пройтись. — Нет? Не хочешь? Тогда не выпендривайся.
Матвей хмыкнул, прислоняясь плечом к стене рядом с ее дверью, пока она возилась с замком. Но быстро вспомнил, где находится — отнюдь не в элитном ЖК! — и выпрямился, смахивая побелку с пиджака.
В открытую дверь сразу ломанулись два пушистых зверя, но Марта оттренированным движением задвинула их обратно и махнула, приглашая его войти.
Сразу присела, почесывая за ухом пушистую кошку явно сибирской породы.
— Это Кошка-Мать, — представила она ее, проводя ладонью по спине, и та взметнула вверх хвост, похожий на метелку для вытирания пыли.
— Очень приятно, госпожа, — склонил голову Матвей, но не был удостоен ответом.
— А это Лорд. Он у нас самый красивый, но глупенький.
Лордом звали рыжего мейнкуна с кисточками на ушах. Насчет глупенького было не совсем понятно, выражение морды у кота было, как у модели мирового класса. Слегка презрительное и равнодушное.
Третьим животным было нечто лысое и слегка облезлое с глазами ирландского эльфа — не гордого красавца из книг Толкиена, на такого скорее походил Лорд, а настоящего злобного подкидыша из мифов.
— Это Петенька, — Марта подняла лысого с клочками шерсти по всему телу кота на руки и чмокнула его между ушей. — Она — левкой. Очень редкая порода. Но, к сожалению, не чистая, а по приколу скрещенная с каким-то сфинксом, поэтому к разведению оказалась непригодной.
— В зоопарке ученые скрестили слона со слоном. Не для науки, а так, позырить, — усмехнулся Матвей.
  
Марта обернулась к нему, подняв брови. Без тени улыбки.
Кошка-мать обернулась тоже. И посмотрела таким взглядом, что у Матвея холодок пробежал по спине.
Он сделал себе отметку в голове — не оставаться тут спать.