Фаза на ноль

 
Сергей Плаксин
 
ФАЗА НА НОЛЬ
 
«Каждый был чьим-то следствием. Каждый стал чьей-то причиной».
ПРОЛОГ
Больница. Провинция. Осень.
Коридор терапевтического отделения пахнет хлоркой и варёной капустой. Лампы дневного света гудят ровно, без перебоев – повезло, не то, что в хирургии, там треть ламп моргает уже полгода.
  
Валентина поправляет съехавший набок халат. Халат велик, с чужого плеча, рукава пришлось дважды подворачивать. Она здесь третий месяц, а всё никак не привыкнет к этому запаху. Говорят, привыкаешь. Значит, ещё не привыкла.
– Валя.
Голос тихий. Валентина оборачивается.
В конце коридора, у окна, стоит Анна. Они учились в параллельных классах, потом потерялись из виду – Валентина уехала в медицинский, Анна, кажется, вышла замуж почти сразу после школы. Или не вышла. Валентина точно не помнит.
– Аня? Ты чего здесь?
Анна молчит. Она в пальто, слишком лёгком для ноября, и сжимает сумочку обеими руками, как будто боится, что её вырвут.
– Я на приём, – говорит Анна. – К гинекологу.
Валентина смотрит на неё и всё понимает. Не потому, что она медсестра. Потому что у Анны лицо человека, который уже всё решил, но ещё надеется, что кто-то скажет: не надо.
– Ты одна? – спрашивает Валентина.
– Одна.
Пауза. В конце коридора открывается дверь, выходит полная женщина в очках, смотрит в карту:
– Смирнова. Заходите.
Анна делает шаг. Валентина вдруг говорит:
– Подожди.
Анна замирает.
Валентина сама не знает, зачем остановила. Это не её дело. Она здесь третью неделю в гинекологии, на практике, и уже видела десятки таких девушек. Одни выходят с пустыми глазами, другие – с облегчением, третьи – с кровью на халате, если что-то пошло не так. Валентина привыкла не спрашивать. Не лезть.
Но Анна – не «одна из». Анна – это та самая, которая на выпускном пела дурацкую песню под гитару, и никто не смеялся, потому что у неё был красивый голос. И та самая, которая, когда Валентина в девятом классе разбила коленку до мяса, достала из кармана чистый платок и сказала: «Держи, дурацкая юбка, всё видно».
– Чей? – спрашивает Валентина.
Анна смотрит в пол.
– Не важно.
– Ты решила?
Анна молчит. Женщина в очках уже потеряла терпение:
– Смирнова, я не буду ждать.
– Я передумала, – вдруг говорит Анна. Голос срывается. – Я… можно завтра?
Женщина хмыкает и закрывает карту.
– Как хотите. Но имейте в виду: сроки. Долго не тяните.
Дверь захлопывается. Коридор снова пустой, только гул ламп и запах капусты.
Анна стоит, не двигаясь. Валентина видит, что она сейчас заплачет, но Анна не плачет. Она просто стоит и смотрит в стену.
– Пойдём, – говорит Валентина. – В ординаторской есть чай.
Они сидят на узком диване, который помнит сотни уставших врачей. Чай в пластиковых стаканах, сахар не растворился до конца, оседает на дне.
– Я не знаю, как я буду одна, – говорит Анна. – Родители не примут. Он… в общем…
Валентина молчит. Она не знает, что говорить. Ей двадцать лет, она ещё никого не спасала, только ставила капельницы и подавала инструменты.
– Ты справишься, – говорит она.
– Откуда ты знаешь?
– Не знаю. Но ты справишься.
Анна поднимает глаза. В них нет благодарности. В них вопрос: «Ты правда так думаешь или просто хочешь меня успокоить?»
Валентина думает: «Я не знаю». Она говорит:
– Дети – это не конец. Это… ну, это жизнь.
Глупая фраза. Она это понимает. Но Анна вдруг кивает.
– Я попробую, – говорит Анна. – Ладно. Я попробую.
Она допивает чай, ставит стакан на подоконник, поправляет пальто.
– Спасибо, Валя.
– За что?
– Сама не знаю. Просто спасибо.
Анна уходит. Валентина остаётся сидеть на диване, смотреть в остывший чай и слушать гул ламп.
За окном ноябрь. До смерти Анны остается меньше года. До встречи, которая сделает Валентину вдовой, – тридцать пять лет.
Никто из них этого не знает.
ГЛАВА 1
Дмитрий. Валентина Петровна.
Кабинет Дмитрий арендовал у пожилой семейной пары психотерапевтов, которые уехали к дочери в Краснодар и уже год не могли сдать эту комнату. Никто не хотел работать в здании с облупленной лепниной, лифтом, который открывался ровно через семь секунд, и запахом варёной капусты, проникающим неизвестно откуда.
Дмитрию нравилось. Семь секунд – достаточно, чтобы успеть выдохнуть. А капуста напоминала, что он в провинции, где нет иллюзий.
На стене висели старые часы с кукушкой – наследство прежних хозяев. Кукушка давно сдохла, но механизм работал, и каждые полчаса из деревянного домика вылетала мёртвая птица и беззвучно открывала клюв. Дмитрий не чинил. Ему нравилась эта метафора.
Он встречал каждого клиента у двери. Рукопожатие. Имя. Приглашение войти. Никакой суеты, никаких «проходите, садитесь, сейчас я только почту проверю».
(«Человек переступает порог – он уже сделал половину работы. Моя задача – не сломать её в первые три секунды». А. Бек. Записки психотерапевта. Страница 17, абзац третий. Дмитрий помнил это наизусть.)
Сегодня в одиннадцать – Валентина Петровна.
Она вошла бесшумно. Не потому, что кралась, а потому что за сорок лет работы в больнице научилась не создавать лишнего шума. Пальто повесила аккуратно, хотя крючок был кривой и сломанный – предыдущий клиент, мужчина под семьдесят, просто накинул сверху, и пальто упало.
Села в кресло ровно, сложила руки на коленях. Пальцы вцепились в собственную ладонь.
Дмитрий сел напротив. Между ними – полтора метра, стеклянный столик с пачкой салфеток и включённый диктофон.
– Валентина Петровна, – сказал он. – Вы знаете формат. Час, в любой момент можете остановиться, вопросы могу задавать, могу молчать. Как вам комфортнее.
– Мне уже ничего не комфортно, – ответила она.
Голос сухой, как простыня в прачечной после восьмого кипячения.
Дмитрий кивнул. Улыбаться он не собирался. Во-первых, здесь нечему улыбаться. Во-вторых, когда он улыбался, клиенты почему-то начинали оправдываться.
(«Психотерапевт – не клоун. И даже не добрый дяденька. Ты – зеркало. Зеркала не улыбаются». Супервизор сказал это на втором курсе. Супервизора звали Лев Борисович, он курил «Приму» в форточку и ненавидел гештальт-терапию. Умер пять лет назад. Дмитрий до сих пор сверял с ним свои интонации. Лев Борисович тогда ещё подшучивал: «Ты, Димка, единственный психиатр на курсе, который не хочет лечить таблетками. Иди в психотерапию, не мучай людей». Он и пошёл.)
– Расскажите, зачем пришли.
Валентина Петровна посмотрела на мёртвую кукушку. Та молчала. До ближайшего получаса было ещё двадцать минут.
– Моего мужа убили, – сказала она. – Полгода назад. Человек, который это сделал, ждёт суда. Он сейчас сидит в коридоре.
Пауза.
– Я знаю, – добавила она. – Мне сказали, что у него сегодня приём. Я специально пришла в это же время.
За стеной что-то грохнуло. Соседи сверху опять начали ремонт. Перфоратор взвыл, пробурил тишину и замолк. Валентина Петровна даже не моргнула.
– Зачем? – спросил Дмитрий.
– Я сама хочу понять.
– Что именно?
– Зачем он это сделал. И… – она запнулась. – И почему я хочу его простить.
Перфоратор за стеной ожил снова. Дмитрий на мгновение представил соседа в заляпанной краске футболке, который уже полгода сверлит одну и ту же стену. Или это разные соседи? Или одна и та же стена никак не поддаётся?
(«Люди приходят к психологу с одной простой целью: получить разрешение. На ненависть, на прощение, на то, чтобы жить дальше. Они уже всё решили. Им нужна только подпись в уголке». Дмитрий думал об этом каждый раз, когда клиент замолкал. И каждый раз ловил себя на мысли, что это цинично. И каждый раз оставлял эту мысль без последствий.)