Сорок третий 2 (СИ)

Пара газет опубликовала заключение медицинской комиссии Главного Госпиталя, где чёрным по белому значилось, что майор Тальго находился в здравом уме и твёрдой памяти, знал, что человек напротив него ‑ офицер Корпуса, не совершил никакого преступления, кроме словесного оскорбления его мужского достоинства.
Он, возможно, смог бы изобразить умопомешательство, если бы его проверяли городские эскулапы. Но армейские маги-менталисты не дали ни единого шанса соскочить. Они за десять минут аккуратно прошлись по всем слоям его сознания, как опытный хирург по гною, и вычистили оттуда всё лишнее: «не помню», «меня гипнотизировали», «мне приказали голоса в голове» ‑ всё это развалилось под их руками, не выдержав соприкосновения с фактами.
  
И промолчать о приказе начальника — выбить соглашение о сотрудничестве от старшего лейтенанта — он тоже не смог. Фраза «полковник Сарто сказал: „сделай, как умеешь“» прозвучала в протоколе так отчётливо, что у полковника Сарто внезапно начались серьёзные проблемы со слухом и карьерой.
Пока старлей наслаждался высокой кухней и представлением в «Кулинарном театре Ангальдо», всё управление Сыска пыталось разгрести внезапно свалившуюся на них кучу навоза. Но навоза было много, а вил ‑ мало.
А армейские начальники пребывали в ярости и это ещё очень мягкая формулировка. На языке Генштаба фраза «возмущены» означала примерно: «обсуждают способы выковырять глаза виновным ложкой». То, что произошло, не просто выходило за все рамки, но ещё и натоптало там так, что руки машинально искали рукоять оружия.
Несмотря на истерические звонки и просьбы «всё уладить миром», военный министр написал и отправил в канцелярию короля короткое письмо. Вежливое по форме, но по сути ‑ до ужаса прямое: изложение инцидента, прилагаемые протоколы, медицинские заключения и финальная строчка:
«Прошу принять меня для личного доклада о вооружённом нападении представителя гражданской спецслужбы на офицера Корпуса Егерей».
Переводя с бюрократического на нормальный: «Ваше Величество, наши хорошие ребята только что чуть не получили пулю в лицо от ваших же сыскарей. Разрешите, пожалуйста, поговорить об этом лично, пока никто никого не расстрелял самовольно».
И в этот момент даже самые упёртые любители «решать вопросы по-тихому» в управлении Сыска поняли: грязь можно будет под ковёр и затолкать, но не в этот раз, потому что ковёр уже горит с двух сторон.
 Глава 10 
Работа репортёра в столице требует не только скорости ног, но и быстрых мозгов. Ноги нужны, чтобы успеть туда, где уже случилось или вот-вот случится. Мозги — чтобы понять, с какой стороны это снимать, кого спросить и как так написать, чтобы завтра тебя не уволили, а послезавтра не прибили.
Вечерний скандал, конечно, был не самым громким в истории королевства, но ощущался как подарок богов новостей: сыскарь стреляет в героя Пустошей в людном кафе! Попробуй не раскрутить. Вечерние выпуски уже успели отыграть своё, а вот что дать утром? Чем порадовать тех, кто любит начинать день не с солго, а с свеженького ужаса?
А вот для этого и ринулись репортёры в поисках старшего лейтенанта.
Кафешантаны, рестораны, театры и прочие заведения, где мог затеряться молодой офицер с деньгами и свободным вечером, внезапно ощутили на себе нашествие людей с блокнотами и камерами дальногляда.
— Не видели тут барона, высокий, плечистый, ордена вот такие?
— А зачем он вам?
— Поговорить о высоком. Например, о том, как чувствует себя человек, которому стреляют в лицо.
Но нашёлся он не в карточных клубах и не в любовных гнёздах, а в кулинарном театре.
Репортёры, когда это осознали, почти хором выдохнули:
— Конечно! Еда, выпивка, красотки…
Кулинарный театр «Ангальдо» числился заведением из разряда остро модных. Сцена, где одновременно стояли повара и артисты, зал, где зрителей кормили и развлекали сразу, чтобы у них не оставалось времени задуматься о смысле жизни.
Ардор сидел в ложе, слушая историю появления соуса шидор — древнего, якобы придуманного великим полководцем, который однажды решил, что мясо без правильной приправы — хуже поражения. Историю рассказывал усатый, полный мужчина в безупречно белой поварской куртке, с таким голосом, словно он когда-то был конферансье в приличном кабаре, но потом понял, что деньги надёжнее прилипают к сковородам.
Историю иллюстрировали вполне одетые (по местным стандартам приличия) красотки в поварских передниках на голое тело и высоких колпаках. Передники, разумеется, были завязаны так, чтобы сзади оставалось больше воздуха, чем ткани, а колпаки создавали иллюзию профессионализма.
Герой вечера, то бишь барон, с лёгкой улыбкой смотрел на мелькание девичьих тел, не теряя, впрочем, интереса и к содержанию. Употребляя лёгкое вино и дегустируя приносимые микропорции, он явно удивлялся повышенному вниманию к себе. Вино хорошее, еда — вкусная, женщины — красивые, а вот количество людей, вдруг вспомнивших, что его очень уважают, начинало слегка настораживать.
А внимание оказывалось совершенно нешуточное.
Со всего зала к нему приносили визитки — аккуратные карточки с гербами, именами, пометками «адвокат», «банкир», «директор такого-то». Некоторые подписаны от руки, с фразами в духе: «Буду рад личному знакомству» или «С огромным уважением к вашему подвигу, и с маленьким предложением».
Вместе с визитками официанты несли бутылки с обычным и игристым вином, демонстрируемые в изящных корзинках так, словно это были младенцы королевской крови. Каждый раз официант аккуратно подходил, чуть кланялся, показывал корзинку, озвучивал:
— От господина такого-то, — или: — От фирмы «Такая-то и партнёры».
А затем тут же уносил подарки прочь, чтобы не заставлять стол и не превращать зал в винный склад. Всё это добро аккуратно складывалось в огромную коробку где-то в служебном помещении, чтобы затем отправиться сразу в гостиничный номер. И судя по размерам коробки, к утру в номере барона можно будет открывать филиал дегустационного зала.
К счастью, заведение числилось в «приличных». Это означало, что несмотря на мелькание дамских тел на сцене, никто не фланировал вокруг чужих столиков, не подсаживался и не представлялся с криками: «Барон, вы не против, если мы выпьем за ваше здоровье прямо у вас на коленях?»
Публика здесь знала меру, да и охрана блюла дистанцию, калории и допустимый уровень шума.
Но репортёры — существа другого порядка. Юркие и пронырливые, словно хорьки, специально тренированные для проникновения в курятники общества. Они уже просочились наверх, на галерею, и в зал, нацелив длиннофокусные объективы камер на молодого егеря.
В полутени верхнего яруса сгрудились трое: оператор с камерой дальногляда, журналист с блокнотом и фотограф со взглядом человека, который готов продавать и покупать чужие лица оптом и в розницу.
— Давай, ещё чуть-чуть приблизь, — шептал журналист. — Чтоб было видно, как он вилку держит. Народ любит детали.
— А если он на нас посмотрит? — мрачно поинтересовался оператор. — Мне потом не надо будет переезжать в другой город?
— Улыбнёшься и помашешь, — философски ответил журналист. — Главное резко и громко не кашляй, непонятно как он на такие звуки реагирует, но проверять не станем.
Камеры выдавали картинку почти в прямом эфире в редакционные комнаты нескольких вечерних программ.
Один из телеканалов вообще собирался запустить сюжет «Что ест наш герой?», пока главный редактор, здравомыслящий человек с нервно дергающимся глазом, не сказал:
  
— Мы не будем снимать, как он ест. Мы хотим, чтобы армия продолжала с нами разговаривать.
Но общий посыл складывался простой: «Смотрите, он живой. Он ест, пьёт, ходит в театр, сидит и ходит. И если завтра с ним случится ещё какое-нибудь безумие ‑ вы будете знать, как он выглядел вечером до этого».
Дочь герцога Зальта, Альда с некоторой оторопью смотрела на это безумие. Учебный день закончился, конспекты по «агрессивным стратегиям» отставлены в сторону, а она решила позволить себе роскошь цивилизованного мазохизма — посмотреть вечерние новости.