Песнь крысолова
На пороге застыла маленькая фигура, укутанная в длинное кашемировое пальто. Веки припорошены пыльным золотом, а на губах – усмешка, от которой сворачиваются кишки.
Мадам Шимицу. Мой ментор, учитель, защитник. Мать, породившая чудовище по имени Крысолов. Меж нами меньше метра, а в моих руках еще и пистолет. Но на курок нажать не хватает смелости.
Ее глаза смеются с пониманием, и она неторопливо шагает мне навстречу.
В первом мире царит полумрак и туман, а во втором все подернуто ржавым, красным отсветом. Суть вещей страшна, когда видишь ее в такой близости. За ее спиной – нечеловеческая тень. Это гигантский спрут, чьи щупальца простерлись бесконечно далеко. Я знаю их прикосновение так хорошо, как будто сама являюсь их продолжением…
– Добрый вечер, Санда.
– Для кого добрый?
Шимицу иронично изгибает брови и неслышно прогуливается вдоль стен, запустив руки в карманы. Она не собирается нападать, не строит ловушек. С ней ты соглашаешься на все сам. Таков ее единственный талант – навязать тебе чужие желания.
– Далеко забралась. Молодец.
– Сами решили убить? – не выдерживаю я.
Это не вопрос, а упрек. Она, похоже, это понимает, потому что смотрит в ответ с почти искренним сочувствием, а я превращаюсь в ребенка, бросающего обвинение матери за то, что она поставила его в угол. Как если бы она меньше его любила.
– Я служила вам всей своей жизнью.
– О, я знаю. – Она поднимает вверх узкую ладонь, давая мне знак замолчать.
Уголки ее губ странно углубляются. Мне кажется или ей хочется заплакать? Я пребываю в странном оцепенении. Надо выстрелить. Но руки все так же не слушаются. Накатывает знакомый паралич, сковывающий меня при каждой встрече с ней.
– Я все понимаю, Санда. Мне ли не знать суть служения? Твоего? Зверя? Забавно, что два моих любимых детища, особенных творения, которые я шлифовала, как море камни, объединились против… меня?
– Вы велели ему меня убить! – непроизвольно срываюсь я на крик. – Почему? Вы могли все сделать сами. Вогнать мне под кожу смертельную дозу снотворного при последней встрече. Или задушить собственноручно, это же ваш любимый способ… Я знаю все, что вы любите. Я вам служила, но это не был контракт. Вы отпустили меня и затем натравили собак – Ионеску и Зверя. Они оба – псы. И зачем… – дрожу ли я от холода или гнева? – …зачем была нужна эта глупая, странная схема, когда вы могли сделать все сами?
Шимицу смотрит на меня с погасшей улыбкой, и в ее глазах – сострадание, но не то, какое испытывают люди. Так сумасшедший ученый смотрит на вышедший из-под контроля эксперимент.
Меня же рвут на части обвинения, которые я, оказывается, вынашивала все это время, даже втайне от самой себя.
С ужасом понимаю, что она была мне матерью – страшной, злой, но дававшей защиту, когда я в этом нуждалась. Я делала все это ради нее. Она исцелила меня от Родики на годы, помогла найти способ жить дальше. Спасла от Дады. Ты понимаешь суть зла, но, если оно ласково к тебе, перестаешь отдавать себе в этом отчет.
– Вы оба меня подвели, – незнакомым, ломким голосом произносит она. – Ну, что ты так злишься, девочка моя… Я совершила ошибку, и моя милость к тебе оказалась преждевременной. Когда Ионеску на тебя вышел, я уже не могла позволить тебе уйти. Для поиска он просил Зверя. Помнишь наше правило? Мы – руки, но не творец. Единственное, где я внесла коррективы, – это приказ Зверю. Ионеску не должен получить тебя живой. Мне тоже было больно от этого решения. Может, боль моя непонятна, ведь и любовь моя к вам кажется уродством. Когда я получила весть о том, что ты наследила, я спросила себя, кто из моих детей будет сильнее? Безжалостное чудовище или человек с невероятным инстинктом выживания? Он или ты? Я решила посмотреть на это и поставила на Зверя. Если бы я только знала, как он тобой увлечется… Ты, мое самое бессердечное и жестокое творение, станешь для кого-то прообразом истинной матери. Чем-то… большим, чем я.
Она подходит почти вплотную, и ее облик расщеплен напополам неведомым алым светом. Тени щупалец за ее спиной заполняют весь амбар. Наши глаза сцепились, и мы обе сейчас проникли друг другу под кожу, пытаясь понять, кто искуснее в том, чтобы подавлять чужую волю.
– Ты… воровавшая чужих детей без жалости и угрызения совести, потому что таким образом надеялась искоренить в себе привязанность к сестре-подменышу… Санда, я не знаю человека, ненавидящего детей больше. Но они тебя любят. Даже Зверь. Хотя это я его взрастила, не ты.
– Вы его искалечили! – говорю я чужим, хриплым голосом, чувствуя ярость.
В ответ меня царапает косая пощечина. Ее ногти, как и в первый раз, оставляют на моих скулах унизительную, воспаленную полосу. Щупальца спрута смыкаются вокруг, лишая остатков сопротивления.
– А что ты так за него переживаешь? – следует настоящий удар в лицо, который я безвольно принимаю. – Ты никто, Санда. Ты всегда была нулем, но парадоксально отрицала это. Сила лишь в целостности. То, что распадается на части… как ты… – удар за ударом, – …нельзя сшить вместе снова. Я тебя собрала по частям с определенной целью – служить. Ты решила выйти из очерченного для тебя круга. Думаешь, из-за Родики ты попросила отставку? Из-за нее ты тут? Это часть старой тебя. Ты себя по кускам тянешь, но все равно разваливаешься. Хватит. Твой потенциал исчерпан.
Падаю на землю, и ее руки мгновенно сжимаются вокруг моего горла.
Щупальца. Тентакли. Они заполняют вторую реальность, но еще раньше они прошли через мое сознание.
Все, что началось в моей жизни, было с ее слова и согласия. Почему я не поняла, что Шимицу никогда меня не отпустит? Слишком далеко простерлась ее хватка.
– Ты понимаешь, что твое дело – просто черная работа во имя чего-то большего? Клиника получила из культа максимум. Он больше не нужен. Слишком опасно и затратно… Теперь в их руках сыворотка начала нового рождения. Новак искал двери для исполнения желания, а мы – ключи. Кто пришел к финишу первым? Никому не нужны его фокусы. Михи был последней жертвой. Больше не требуется. Значит, и тебе пора на покой. Господи, как же я дорожила тобой… Твоей болью, – вокруг становится темнее, и ее слова доносятся как из-под толщи воды. – Источником почти бесконечной силы, которую ты аккумулировала из ненависти. Но вот та съела тебя почти до дна, и теперь пора нам попрощаться…
Шимицу не может прекратить говорить. Это особенность человека, знающего истинные имена всего сущего.
Но вокруг меня по-прежнему мир, полный открытых глаз. Родика рисовала это. Кого не видно.
Подменыши, не сумевшие вырваться из ритуала.
«Вели играть…» – шипит откуда-то голос Новака.
Санда с петушиным пером в волосах стоит за спиной Шимицу и ждет приказа.
«Так сыграй…» – звучит на задворках слабеющего рассудка, и вдруг разносится мелодия.
Я не могу сложить ее в ноты, ибо таких нет в природе.
Не могу и описать словами, ибо это то, что вне меня.
Но крысолов заиграл, и дети выглянули из тайного укрытия. Они ловко взбираются по распростершимся щупальцам и окружают Шимицу. Маленькие ладони вцепляются в нее, хотя она пока не понимает, что они уже вокруг.
Дети Вальденбруха, отринутые, брошенные, никем не подмененные, жаждут справедливости. Они нанизываются на мелодию крысолова как на нить.
Медленно я сажусь, все еще ощущая пальцы Шимицу на моем горле.
Дети Вальденбруха тянут ее к земле. Она мечется в ярости, и ее глаза широко раскрыты. Теперь она их видит. Я утянула ее на другую сторону, и ей страшно от правды.
– Что… что это… как это произошло? – она отбивается от них, но я вижу, как слабеет тень гигантского спрута на стене. В какой-то момент она вскидывает веки и кричит мне: – Останови их! Ты же можешь!
Ее дикий крик захлебывается под их серыми ладонями. Она исчезает под ними полностью. Это помещение становится месивом копошащихся детских тел. Я стою над морем рук, чувствуя странную уверенность и незнакомое ощущение абсолютной власти.