Песнь крысолова

Мимо шли люди, но никто не обращал на них внимания. Леа подобрала под себя ноги, испуганно глядя на ту, кто ей помогла. Она казалась одновременно молодой и старой. Молодым было лицо, старыми – глаза. Ей приятно улыбались, все еще держа за руку. Возникало странное расположение, и почему-то захотелось рассказать ей все-все-все.
– Я… боюсь ходить одна. Если очень надо, то закрываю глаза и представляю, что передо мной светлая черта. Когда я ее вижу, то могу идти.
– Это очень опасно, – покачала головой незнакомка. – Тебя только что толкнули, и ты упала. А если попала бы под машину?
– Во всем виноват Шептун, – вдруг доверительно сообщила Леа. – Он всегда сбивает меня с толку.
– Шептун? – заинтересованно спросила женщина, склоняясь к ней ближе. – И почему он виноват?
– Он шепчет всякие гадости, – обиженно протянула она. – Обзывается. Не дает мне пройти по светлой линии. Мама говорит, я все специально выдумываю, чтобы не ходить одной.
По ее щеке снисходительно провели бархатной рукой. Дама улыбалась – и даже ласково, – но улыбка словно была подернута инеем.
– Кто же такой этот Шептун?
– Злой голос.
– Милая, – ее матовые темные глаза вдруг показались очень большими, – я, кажется, знаю Шептуна. Тот еще пакостник. Постоянно сбивает с толку.
Леа облегченно кивнула. Женщина поправила ей волосы, заправив за ухо, и спросила:
– Куда ты идешь?
– К маме. Она меня ждет у булочной там, впереди. Я почти дошла.
– И почему же… – в словах незнакомки вдруг промелькнуло что-то сравнимое с отблесками света на холодном лезвии, – мама послала дочку с Шептуном в голове идти куда-то самой? Разве она не знает, что ты боишься ходить одна?
Леа не знала, что ответить, поэтому промолчала. Странная женщина, вырвавшая ее из пропасти собственных страхов, вдруг начала пугать.
– Она не успевала меня забрать, потому что еще работает. Мы должны вместе поехать домой, – почему-то сконфуженно сказала девочка.
Было необъяснимо стыдно, и хотелось вернуть расположение загадочной дамы.
– Вот что, – незнакомка хлопнула себя по коленям и поднялась. – Пошли-ка со мной. Я тебя отведу к маме. А то ты опять навернешься с закрытыми глазами…
Ее лицо вдруг размылось и превратилось в пятно. Перед девочкой осталась вытянутая ладонь. Мгновение Леа взирала на пальцы, похожие на живой мрамор, и нерешительно за них ухватилась. Рука дамы сжала ее очень крепко.
– Пошли к маме. Она тебя, верно, заждалась…
Мариус
Кольца дыма медленно растворялись под потолком. Из-за закрытых окон в комнате было уже нечем дышать. Но в тот момент Мариуса это не заботило.
– Перемотай, – велел он.
Его взгляд остановился, как у рептилии.
Лука покорно перетащил движок проигрывателя на начало.
Снова Мюллерштрассе. Люди отрывисто скользят и растворяются в углах экрана. По тротуару бредет девочка с рюкзаком больше нее самой. Лица не разобрать из-за рябящих пикселей, но по походке кажется, что она бредет вслепую. Мариус безошибочно определил эту пластику незрячего человека.
– Дай увеличение.
Лука покрутил, и лицо девочки мутно расползлось по маленькому монитору.
– Не получится улучшить качество. Пиксели лезут.
Мариус пропускает мимо ушей. Этого достаточно, чтобы понять, что девочка идет с закрытыми глазами. Походка петляет. Такими темпами из темного леса не выбраться… А именно это Леа Маттмюллер пыталась сделать. Только лес явно рос где-то в ее голове.
– Не будь она ребенком, я решил бы, что она пьяная, – поделился блестящим умозаключением Лука.
– Идет, как на ощупь…
Какой-то шкет в кепке со всего маху врезается в девочку и отшвыривает ее на обочину. Звука нет. Леа у трансформаторной будки и водит по тротуару руками.
 Да что не так с этим ребенком?
«Она – абсолютно здоровая, нормальная девочка! Слышите?! Это вы все – слепые идиоты! С ней все было в порядке! Кто-то просто воспользовался тем, что она идет одна!» – стоял в ушах ор Катрин Маттмюллер, безалаберной мамаши.
«А с хрена ли ты вообще оставила своего ребенка без присмотра?» – вертелось на языке у Мариуса, но он смолчал.
 
Вразумлять таких вот матерей – себе дороже.
Леа некоторое время так и лежала на тротуаре. Люди равнодушно проходили мимо, пока…
…одна дама не останавливается.
Стан закован в длинный черный плащ. Женщина присаживается напротив и что-то говорит. Мариус уже выучил наизусть каждое действие.
Касание ладоней, наклон головы.
Обмен словами, которые они никогда не услышат.
Леа наконец открывает глаза. Женщина поднимается и вытягивает руку.
Кинематографичная картина, несмотря на паршивое качество записи: Леа смотрит на вытянутую ладонь, как в трансе. Ей помогают встать, и девочка идет следом, теряясь в подоле длинного плаща незнакомки, вздувающегося от сильного ветра.
Руки. Руки льнущие, руки ведущие. Девочка и женщина исчезают. Но эта прохожая – не ее мать.
Катрин Маттмюллер походила на тыкву, упакованную в ситец. Катрин упустила свою дочь, и ее увела другая женщина.
– Еще раз? – вклинился голос Луки.
– Достаточно.
Тот кивнул и откинулся на спинку стула, пока Мариус напряженно смотрел в погасший экран.
– Киднеппинг типичный, – снова раздался голос помощника. – Они потребуют выкуп.
– Две недели прошло, – сухо отозвался Мариус. – Катрин никто не звонил.
Лука только поскреб клочковатую шевелюру.
– Интересная дама, не находишь? – отстраненно спросил он у ассистента.
– Чем же?
Мариус промолчал. Сложно вербализировать это ощущение «врезания». В появлении незнакомки было что-то неестественное. Словно врезали кадр из другого фильма. Она спорхнула с ветки, как сорока, и уволокла, что блестело.
– И на других материалах ее, значит, нет.
– Только на этом видео с камер ювелирного магазина. Мы запросили все записи со станций на Зеештрассе, Амрумерштрассе и на всякий случай Вестхафен. Она не спускалась в метро и не садилась в поезд. Значит, поехала на частном транспорте.
– На метле.
– Что?
– Ничего, – Мариус сжал переносицу, в которой раскалывались гранулы мигрени. – Ищем ее. Сообщи всем участкам. Она ключ. Возможно, что это не единичный случай похищения. Надо проверить базу данных по схожим делам.
– Это понятно. И как думаете? Найдем? Это же иголка в стоге сена, – последовал глухой зевок.
– Значит, разгребем их все. Иголки легче найти, когда о них ранишься.
Санда
Мадам Шимицу обитает в кабинете из темного дерева с отличной звукоизоляцией. Когда я вступаю в ее покои, внешний мир растворяется, и остается только мерное тиканье часов над столом.
Мне нравится это ощущение погружения в другую реальность. В ней отсекается все лишнее и проступает суть вещей. Белые пятна в голове превращаются в абсолютные числа. Я лучше понимаю числа, чем слова. Их сложнее подвергнуть сомнению.
Мадам Шимицу говорит, что я пытаюсь измерить все, что мне непонятно.
Я и ее выразила бы математически. Вернее, нас.
Мы как бесконечно большая и бесконечно малая функция. Она стремится к безграничности, а я – к нулю. Все мои последовательности ведут к этой цифре.
 Я хотела бы быть мадам Шимицу, потому что она не знает предела.
– Чаю? Или чего покрепче? – вкрадчиво раздается из-за тонкой ширмы, отделяющей кабинет от маленькой кухни.
Свет желтой лампады превращает ее худой силуэт в трафарет. Я бесшумно усаживаюсь в кресло и пожимаю плечами, как если бы она могла меня видеть.
– Чего покрепче.
– Пожелания?
– Ваше усмотрение.
Ее тихий смешок растворяется в перезвоне бокалов.
Кабинет мадам Шимицу всегда в полумраке. По углам мерцают золотые абажуры, и от них рассеиваются теплые полукружья света.
– Шардоне. – Она ставит вино передо мной. – Красное портит твой характер.