Девочка-медведь

Я открываю рот, но слова не идут с языка. Отчаяние охватывает меня: почему я не знаю, что ответить на этот простой вопрос?
— Сколько нажила, всё моё. Только…
— Только чувствовала иногда, что ты не на своём месте, да? — договаривает бабушка и смотрит на меня таким понимающим взглядом, что словно гора с плеч спадает.
— Да, не всегда я там чувствовала себя своей. Но в деревне живут люди, которых я люблю. Моя Мамоч… — Я замираю. От ужаса кровь застывает в моих жилах: я не помню, как произносится её имя! Пробую нарисовать её в памяти, но образ рассыпается. А как звали моих друзей? Я и это забыла! Один такой сероглазый… Или нет, синеглазый? Беспомощно переминаюсь с лапы на лапу, не зная, что делать и куда бежать.
  
— Я не помню! — рычу я. — Я забыла их имена!
— Не беда, — успокаивает бабушка и подталкивает рыбу, которую поймала для меня, — поешь лучше. Передохни. Дай себе время обвыкнуться. Ты слишком быстро изменилась, ну да ничего, обойдётся. Лес даст тебе всё, что нужно.
Я молча смотрю на рыбу у своих лап. Рыба пялится на меня пустыми глазами.
— Но я ничего не помню, — шепчу я, — не помню даже, что пыталась вспомнить.
— Такое в порядке вещей, когда превращаешься в медведя. Не тужи.
Прикрываю глаза и отчаянно понукаю себя вспомнить, о чём я хотела вспомнить. О чём-то, что я любила… Нет, о ком-то, кого я любила. И вдруг вспыхивают мои человеческие воспоминания, захлёстывают меня, яркие, живые, пронизанные теплом и любовью, — и у меня перехватывает горло.
— Моя семья. — Я спотыкаюсь на слове «семья», оно застаёт меня врасплох — ведь я не имела в виду ни своих родителей, которых никогда не знала, ни бабушку, которая сидит рядом. Слово «семья» вырвалось потому, что я думала о Мамочке, которая взяла меня к себе, растила и окружала заботами, об Анатолии, который умеет позабавить меня своими волшебными историями, о Саше, который всегда рядом и принимает меня такой, какая я есть, и ещё о Мышеловчике, который идеально укладывается воротником у меня на шее и называет меня своей человечьей девочкой.
Я сама себе поражаюсь: почему же раньше я никогда не считала всех их своей семьёй? Как же так? Получается, я всё это время ищу то, что у меня уже и так есть: семью, дом, место, где я всегда была и буду своей? Запоздалое раскаяние жжёт душу.
Я опускаю глаза на свои лапы.
— Я не могу вернуться к семье в таком виде.
Эти слова придавливают меня своей окончательностью, от них веет холодом, тьмой и пустотой.
— Само собой, тебя сомнения грызут, — спокойно говорит бабушка, — куда же без них, коли твои воспоминания человеческие егозят, то приходят, то уходят? Вот погоди, как забудутся они начисто, заживёшь в лесу счастливой и довольной.
— То есть как это «забудутся»?!
— Чем ты дольше медведем живёшь, тем сильней свою человеческую жизнь забываешь, — сонно бормочет бабушка.
— Но я не хочу забывать, что была человеком! — От этой мысли я кажусь себе хлипкой и бестелесной, как дым. — Не всё в моей человеческой жизни шло гладко, и порой мне было трудно подладиться под неё. Но бывало и хорошее!
На моё удивление, множество счастливых моментов сейчас припоминается мне: как мы с Мамочкой вскапываем наш сад; как с Сашей лазаем по деревьям, бежим наперегонки до его дома; как я помогаю сельчанам готовиться к празднику — поддерживаю деревянные балки, тащу с берега реки сани, доверху гружённые глыбами льда для ледяной крепости. Но всё, чем я из-за своей особенности «выпираю» из деревенской жизни, настолько застит мне глаза, что я забываю о моментах, когда не то что помещаюсь, а плавно вписываюсь в неё. Как у всех, у меня есть мать, Мамочка, и она любит меня. Есть лучший друг Саша, и с другими ребятами у меня наклёвывается дружба. Вспомнить хотя бы, сколько рук тянулось мне на помощь перед тем, как я упала с ледяной крепости. А маленький Ваня приглашал меня в свою команду. А Полина всегда приветливо улыбалась мне. Мне есть место в деревне! От этой догадки мои глаза сами собой округляются.
— Здесь тебя ожидает ещё больше счастья. — Бабушка смотрит на меня своим немигающим взглядом. — Ты будешь счастлива, как в детстве.
— Пускай я была счастливым медвежонком, но всегда хотела быть человеком! — Я перевожу взгляд к югу, где лежит наша деревня. Узнав своё прошлое, я лучше понимаю, почему с таким трудом приспосабливалась к деревенской жизни. Но всё, что с детства влекло меня в деревню, по-прежнему влечёт меня. А ещё сильнее меня влечёт к моим семье и друзьям. Я должна вернуться. Я не могу остаться в лесу и забыть их. Конечно, жизнь в деревне не всегда сахар, но разве мало в ней веселья и радостей?
— Я хочу домой, — шепчу я. И в тот же момент окончательно понимаю, где моё настоящее место: рядом с Мамочкой, в нашем домике на краю леса. — Ты поможешь мне? — спрашиваю я бабушку. — Откроешь мне, как снова стать человеком?
Бабушка перекатывается на лапы, встаёт и качает головой.
— Нет, детка, я не смогу помочь тебе. Только одно я знаю — как жить-быть медведем.
В это мгновение бледный свет закатного солнца гаснет и на землю между мной и бабушкой ложится густая тень.
— Ты уж прости меня, — печально шепчет бабушка, так тихо, что я едва слышу её.
Порыв холодного ветра ерошит мне шерсть.
— Пошли, что ли. — Бабушка вразвалку идёт к горе. — Самое время согреться в тепле пещеры.
Я мотаю головой, не хочу назад в пещеру. Боюсь забыть, кем я была и кем хочу быть. Боюсь навсегда потерять всё, что у меня было.
Мои ноги-лапы зудят от возбуждения, и, прежде чем успеваю подумать, я уже со всех ног мчусь на юг. К деревне. Домой. К Мамочке, которая обхватит меня, необхватную, руками и скажет, что всё это чушь и выдумки, даст мне кружку сбитня, намажет своей целебной мазью и выведет из меня всё медвежье. Пускай у меня медвежье тело, но внутри меня душа человека! А вдруг достаточно ещё разок смазаться Мамочкиным чудодейственным снадобьем, и я верну себе человеческий облик?
Я с шумом и треском продираюсь сквозь лесную чащу, ломая и топча низко свисающие ветки. Я всё ещё спотыкаюсь на четырёх лапах, но с каждым шагом всё лучше приноравливаюсь к своим ногам, и вскоре они уже выбивают мерную дробь по земле. Когти глубоко врезаются в почву, мускулы ног перекатываются, источая силу.
Птицы разлетаются с моего пути, мелкое зверьё разбегается. Я чую, как в моей шерсти гуляет ветер, чую в воздухе пьянящий аромат смолы и кислый запах страха. Ночной лес тёмен и полон теней, но я всё прекрасно вижу. Сейчас я гораздо лучше вижу в темноте, чем когда была человеком.
Снаружи я огромное могучее существо, но внутри чувствую себя слабой и маленькой. Я хочу домой, к Мамочке. Хочу, чтобы она обняла меня и сказала, что мы с ней одна семья и что ей совсем не важно, как я выгляжу. Ах, почему она не сказала мне этих слов, когда у меня только появились медвежьи ноги? Я даже гадать боюсь, хватит ли ей духа сказать их мне сейчас.
Теперь меня со всех сторон обступают деревья, а я мчусь во весь опор, пока луна и звёзды не исчезают за кронами, а с ними моя уверенность, что я двигаюсь на юг. Страх пронзает меня, когда я понимаю, что заблудилась. Я не знаю, где нахожусь. Ни запаха речки, ни звуков плещущейся воды. Хоженые тропы остались где-то в стороне. Я окончательно потеряла направление.
Я замедляю бег и в изнеможении валюсь на маленькой полянке. Грудь разрывается от отчаяния. Рядом вьётся ручеёк, и я жадно лакаю ледяную воду. Я не могу сдержать стон при виде своего длинного розового языка и отражающейся в воде здоровенной мохнатой морды. Допустим, я найду дорогу домой, но узнает ли меня Мамочка в моём нынешнем виде?
  
И вообще, наверное, никому не узнать меня в этой медвежьей туше. Кроме Мышеловчика. Мышеловчик! Вот кого надо было сначала отыскать! И Елену с Валентиной в их избушке на курьих ножках. А вдруг они могут помочь мне? Я поднимаюсь на задние лапы, повыше задираю голову и вожу носом в надежде уловить их запахи.
Ноздри щекочет густой сладкий дух, и, прежде чем я понимаю, что делаю, моя морда зарывается в пушистые молодые заросли. Под листьями у самой земли прячутся крохотные ранние землянички, и я, сопя, переваливаюсь в зарослях, опустив в них нос и набивая пасть душистыми ягодами. Я только сейчас осознаю, как давно не ела, а земляничка такая сочная и вкусная, что я поглощена лишь тем, где бы ещё её найти.