Девочка-медведь

Я погружаю весло в воду и энергично гребу к берегу.
— Что такого ты хочешь узнать о своих ногах? — с полной налима пастью бурчит Мышеловчик.
— Узнать, почему они стали такими. — Я скребу когтями по днищу челнока, гадая, заметил ли вообще Мышеловчик мои медвежьи лапы. Он ещё ни разу не упоминал их.
— И ещё узнать, человеком я родилась или медведем, — добавляю я, видя, что Мышеловчик даже не смотрит на меня, весь поглощённый налимом.
  
— Как? Разве ты сама не знаешь? — Блакистон уставляет на меня круглые немигающие глаза.
Я мотаю головой и вдруг чувствую себя такой одинокой и потерянной, что на глазах проступают слёзы. Мышеловчик тут же вспрыгивает мне на плечо.
— Человек ты, человечья девочка, — стрекочет он мне в ухо. Но от его слов ещё горше, потому что это неправда, и слёзы сами льются из глаз. Я не пойми что, полумедведь-получеловек. Весло выпадает из моих рук.
Елена подхватывает его, не давая утонуть.
— Ты в порядке? — спрашивает она.
— Сейчас буду. — Я делаю глубокий вдох и снова берусь за весло. — Мне надо найти бабушку. Она скажет, что делать.
Челнок толкается носом в берег, я схожу на землю. Но всё равно не чувствую под ногами твёрдой опоры, точно ещё качаюсь на волнах, не зная, кто я или что я. Елена высаживается следом, прижимая к груди налима, гостинец для Валентины. Блакистон не двигается с места, и я вытаскиваю челнок на берег прямо с ним на борту.
— Стой, тут ещё кое-что осталось! — Мышеловчик запрыгивает в челнок и подбегает к недоеденной половине налима. — Скушай кусочек, человечья девочка, глядишь, тебе и полегчает.
— Спасибо, не хочется.
Я усаживаюсь на берегу рядом с челноком и жду, пока Мышеловчик доест налима. Лунный свет танцует в мягких прибрежных волнах, и я опускаю ноги в студёную воду, позволяя её бурунчикам завихряться вокруг моих щиколоток.
Блакистон почёсывает когтями перистое ухо:
— Что-то не пойму, откуда твоей бабушке знать, кем ты родилась на свет?
— Оттуда, что она растила меня, когда я была не то медвежонком, не то ребёнком. — Я хмурюсь, потому что сама не знаю кем. — К тому же она, как и я, раньше была человеком, а потом стала медведицей.
Мне вспоминается одна из историй Анатолия, в которой Царица-Медведица ещё не была медведем. И совсем как я, будучи девочкой, понимала, что не такая, как все.
Елена садится рядом и дружески накрывает мою руку своей. Мышеловчик разгрызает рыбью косточку и обломком ковыряется в зубах, привалившись спинкой к мягким густо-пернатым лапам Блакистона. А я завожу рассказ с зачина, как обычно делает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»
 
ТАНЕЦ ЦАРИЦЫ-МЕДВЕДИЦЫ
 
Давно ль это было, недавно ли, а только жила в одной деревне девочка Аня. Казалось ей, что среди людей она точно гусёнок, в стаю лебедей случайно затесавшийся. И только в лесу она чувствовала себя счастливой, душа её пела, и тогда, встав на цыпочки, пускалась она танцевать среди деревьев.
 
Она кружила под музыку ветра, под мелодичный перестук дождевых капель, под дроби дятла неутомимого. Каждую свободную минутку проводила Аня в лесу, а как заневестилась, поняла, что не нужен ей мир людей. Так думалось Ане, пока не встретился ей в лесу молодой дровосек Дмитрий.
 
Улыбнулся ей Дмитрий. А она улыбнулась ему. Закружились они парой, и так им это нравилось, что танцевали они всё лето напролёт и всю зиму холодную, пока не влюбились друг в дружку.
 
Зажили они в домике на краю леса, и было там тепло и уютно, как в птичьем гнёздышке. А как родился у них сынок, стали они втроём танцевать под соснами высокими на краю своего сада.
 
Жили они поживали, горя-печали не знали, пока не начал Дмитрий приносить из леса дары чудесные: семена, что прорастали быстрее, чем природой положено, каменья драгоценные, что ярче радуги сияли. Сколько ни дознавалась Аня, откуда чудеса такие, Дмитрий только смеялся да целовал её в щёки.
 
Горевала Аня, кручинилась, что муж таится от неё. Топала она ногами сердито, руки умоляюще заламывала, а Дмитрий всё одно молчок.
 
Однажды Дмитрий повёл Аню и сынка их маленького в глухую чащу лесную и замок показал: крыша куполом золотым на солнце блестит-переливается.
 
— Вот наш новый дом, — молвил Дмитрий, а сам от гордости сияет.
 
Нахмурила Аня брови, откуда, спрашивает, богатство такое на нас свалилось, а тот лишь улыбнулся, взял её за руки и закружил-завертел в танце, пока не откликнулись в её душе напевы леса, пока не забыла она вопрос свой каверзный.
 
Долго ли, коротко ли танцевали Аня с Дмитрием вокруг замка своего с куполом золотым под пение ветра, под птиц щебетанье и лягушек звонкое кваканье, счастью своему радовались. А оно недолгим оказалось.
 
Воротился однажды Дмитрий из леса как смерть бледный, от страха дрожащий. Как ни умоляла Аня, ни словечком не обмолвился о том, что случилось, а только преклонил голову Ане на колени да сном тяжёлым забылся. Крепко серчала на него Аня, гневом кипела, пока и её сон не сморил. А наутро проснулись они уже медведями.
 
— Как же так? — стонала Аня, на лапы свои медвежьи в ужасе выпучившись.
 
Хотел было Дмитрий во всём признаться, а слова вымолвить не может. Жгла его вина непростительная да угрызения совести нечистой.
 
— Говори немедля! — криком кричала Аня. — Что за тайну ты от меня скрываешь?
 
— Виноват я перед тобой и сынком нашим, — прошептал Дмитрий, — что жадностью своей окаянной проклятие на нас навлёк.
 
Взялась Аня вспоминать, что о проклятиях слышала. И вспомнила, как сказывали, что у проклятых всегда выбор есть. Поднялась она на задние лапы и затанцевала. Муженьку и сыну своему тоже танцевать велела, мол, вдруг вспомним мы за танцами, как людьми жить, а не зверьём лесным.
 
Но вплывали в окна замка открытые звуки и запахи лесные, и чуяли они их чутьём своим медвежьим. Ведь с головы до пят уже медведями были косолапыми.
 
Кружились они под птиц щебетанье, водили хороводы под пчёл жужжанье, прыгали под поскок зайцев быстрых по полям, а в людей никак не превращались.
 
Аню напевы лесные ещё сильней прежнего увлекали, глубже в душу проникали, и вёл её танец в лес, всё дальше от замка, мимо речки бурливой, к горам заснеженным да к пещерам, духом осени да земли отдававшим.
 
Дмитрий с сынком поначалу за Аней поспевали, но, как лето осенью сменилось, а та зимой, отстали они, и унесло их танцем в другие места. Запечалилась Аня, что совсем одна она осталась в глубокой пещере горной. Но поглядела Аня на лес дремучий, услышала музыку его чудную и поняла, что принадлежит отныне этому миру прекрасному.
 
  
Глава 17. В медвежьей пещере
 
Я заканчиваю рассказ, и меня с новой силой тянет в чащу леса, к чудесам родного мира моей бабушки. Моего мира. Когда-то лес мне тоже был домом. Между тем небо светлеет, занимается рассвет. С деревьев тихо опадает снег, птицы в ветвях заводят утреннюю суету.
  
Мышеловчик уснул у лап Блакистона как был, с рыбьей костью в лапке, его животик округлился от сытости. Блакистон тоже дремлет, нахохлившись, ушастая голова утопает в мягких перьях на груди, круглые глаза закрыты.
Я перевожу взгляд на Синь-гору, и в этот миг солнце поднимается над кронами деревьев и посылает к её снежной вершине ослепительно сияющий — указующий! — луч. Я вскакиваю, не в силах обуздать порыв немедленно мчаться на поиски бабушки. Она знает ответы на мои вопросы! Надежда будоражит меня, то ласкает ветерком, то треплет и кружит ураганом.
— Всё, иду в медвежью пещеру, — шепчу я на ухо Елене, чтобы не разбудить остальных.