Девочка-медведь

  
Глава 15. Валентина
 
— Кстати, зубы у яги никакие не железные, медведей она не ест и душ ничьих не крадёт, — смеётся Елена, — но не всё в этой сказке ложь. Яга реально помогает людям понять, хорошо ли они прожили свою жизнь, прежде чем уйти за врата к звёздам. Это и называется проводами мёртвых к звёздам. А про Царя-Медведя я никогда не слышала и знать не знаю, правду ли о нём сказка говорит. Матушка, та точно знает, как всё было.
  
Передняя дверь избушки распахивается, и на крыльцо выходит старшая яга.
— Уф! — устало молвит она. — Честь по чести проводила, к звёздам отправила. Всех, кто в горнице был.
Она смотрит в ночную тьму, потом переводит на меня взгляд и уставляет руки в боки.
— Вообразить не могу, чтоб сегодня ещё какая душа сюда явилась. Пока ты здесь, ни одна не придёт.
— Это моя матушка Валентина, — говорит мне Елена, потом переводит взгляд на мать: — А это, матушка, Янка. Та самая подопечная Анатолия.
Валентина хмурит брови:
— Что ты делаешь в лесу одна-одинёшенька? Мамочка твоя, поди, вся испереживалась от тревоги.
При упоминании Мамочки кошки с новой силой начинают скрести у меня на душе.
— У меня ноги медвежьи отросли, — мямлю я. — И я хотела… ну то есть… я…
Валентина смотрит на мои ноги и расплывается в лучезарной улыбке.
— Медвежьи ноги! — восхищённо ахает она. — Это же чудесно!
Я в полной растерянности мотаю головой.
— Что-то я не уверена, что Янка так уж радуется им. — Елена переводит взгляд с меня на свою матушку.
— Отчего ж ей не радоваться? — Валентина склоняет набок голову. — Ишь, какие ладные. Дар леса, вот что они такое. Чтоб мы помнили, сколько в мире всяких чудес и тайн. Как же можно не хотеть их?
— Но я же человек, ведь правда? — голос у меня дрожит, потому что я и сама больше не уверена в этом.
— Не тело делает тебя человеком, а твоя душа. — Валентина укутывает мне плечи одеялом. — Пойдём-ка ко мне в горницу, отогреться тебе надо, телом и душой тоже. А ты, Елена, помоги этому лосю взобраться на крыльцо да накрой его одеялками. Вижу, ему тоже тепло и сухость не помешают.
— Он Юрий, — оборачиваюсь я к Елене, прежде чем Валентина заводит меня в дверь. — Этого лося зовут Юрием.
В горнице я вижу остальных собак Анатолия: Баян, Пётр и Зоя спят, пригревшись возле бушующего в очаге огня. При виде собак мои последние подозрения рассеиваются. Не стали бы собаки Анатолия так мирно почивать, учуй они хоть малейшую опасность, а если им спокойно, значит, и мне ничего не угрожает.
Полка над очагом изгибает вверх края, широко улыбаясь мне, половицы перекатываются под ногами. Меня пошатывает. Даже после всего, что со мной случилось, в голове никак не укладывается, что дом может быть живым и жить своей жизнью.
Валентина открывает боковую дверь, за ней тесная спаленка.
— Иди туда, разденься, надо одёжки твои высушить, а ты покамест завернись в одеяла, вон в те, на полке. Я пойду заварю ещё чаю.
Валентина уходит, а я стаскиваю с себя промокшую одежду. Мех на ногах холодный и влажный, кожа на руках грязная и сморщенная. Какое блаженство растереться досуха и укутаться в огромные тёплые шерстяные одеяла!
Валентина усаживает меня в мягкое кресло у очага. Волны тепла наплывают на меня, уставшее тело тяжелеет. Стол на том конце горницы ломится от яств. Их столько, что хватило бы на два десятка человек, но никого, чьи смех и топот я недавно слышала, в горнице нет.
— А где ваши гости? — спрашиваю я и гадаю, правда ли, что то были души умерших и их проводили к звёздам.
— В другую дверь вышли, — скупо отвечает Валентина, подаёт чай и несёт мне сытные блюда со стола, говоря, что всё это я должна съесть. Грибной бефстроганов на вкус такой же бесподобный, как его аромат, от которого у меня ещё на крыльце сводило желудок. Я угощаюсь свежайшим чёрным хлебом, капустными голубцами и кнышами с жареной картошкой. Всё такое вкусное, что, наевшись, я чувствую необычайный прилив сил. Я млею от сытости, уголки губ сами собой приподнимаются в блаженной улыбке.
Тем временем Елена старается приручить Мышеловчика, чтобы он брал с её руки кусочки лосося. Но, едва заметив, что я смотрю на него, Мышеловчик тут же брезгливо отворачивает нос и объявляет, что ему пора поохотиться на мышей. Деловито опускает нос к самому полу и крадётся вдоль плинтуса, пока один сучок не раздвигается перед ним в лазейку размерами с мышиную нору. Мышеловчик подозрительно принюхивается, но отваживается сунуться в норку.
Спустя миг он уже как угорелый носится между норками, ныряя и выныривая, а те открываются и закрываются, поспевая за его молниеносными движениями. Мышеловчик цыкает от азарта и досады.
По всей горнице вздыбливаются, а затем опадают мшистые кочки, половицы выбрасывают тоненькие побеги и, стоит Мышеловчику повернуться спиной, тычут его то в одно плечо, то в другое.
— Не мухлюй! — Валентина сурово глядит на потолочные балки. Избушка ворчит, но побеги за спиной у Мышеловчика втягиваются назад в половицы.
— Сроду не видала такого необычного дома, как ваш, — шепчу я.
— Ещё бы, — улыбается мне Валентина. — И надеюсь, только через много-много лет увидишь. В избушку яги одним мёртвым есть дорога.
Валентина склоняет набок голову и долго всматривается в меня, пока я не начинаю ёрзать от смущения.
— Ишь, как ты на мать свою похожа, — наконец молвит она.
— На Мамочку? — Я недоверчиво вскидываю бровь. Вот уж на Мамочку я совсем не похожа.
— Да нет же, — смеётся Валентина. — Ты на свою родную мать похожа.
Я вытаращиваю глаза:
— Вы знаете мою родную мать?
— Виделись однажды, — кивает Валентина, — после её смерти.
Эти слова придавливают меня, как груда камней.
— После её смерти? — переспрашиваю я в отчаянной надежде, что не так расслышала. Всю жизнь я мучительно гадала, кто моя мать, почему она оставила меня в пещере у медведицы и увижусь ли я с ней когда-нибудь. Я ничегошеньки не знала о своей матери, не знала даже, жива ли она, а значит, надеялась, что она может быть жива.
А теперь я узнаю, что её нет в живых. Жгучая боль стискивает мне грудь.
Елена присаживается рядом со мной, гладит мою руку.
— Да, проводила я к звёздам Настасью, — кивает Валентина, — лет двенадцать назад это было.
— Настасью?! — Я хватаюсь за кулон с наконечником стрелы. — Ту самую принцессу из рассказов Анатолия?
— Так-таки и принцессу? — насмешливо фыркает Валентина и качает головой. — Большой он любитель приукрасить, Анатолий наш ради красного словца ещё и не то приврёт. Не была Настасья принцессой, а твоей родной матерью, да, была. Сильной, отважной, великодушной. Как ты, если правда всё, что Анатолий о тебе рассказывает.
— Отчего она умерла? — шёпотом спрашиваю я.
— Явилась она ко мне сразу после битвы со Змеем Горынычем, драконом огненным о трёх головах, что на севере у нас водится.
— Так Змей взаправду существует? — Наконечник стрелы выскальзывает из моей ладони, оставляя на большом пальце порез. И только резкая боль убеждает меня, что всё это происходит со мной наяву.
— Змей самый взаправдашний и жуть какой опасный. — Валентина хмурит брови, под ними сгущаются тени. — Злобищи в нём на десятерых хватит.
  
— Тогда зачем моя мама сражалась с ним?
— Так отца твоего вызволить хотела. Змей его к себе в логовище утащил. Анатолий, чай, рассказал тебе про битву великую между твоей матерью и Змеем?
Я киваю и пытаюсь припомнить услышанные от Анатолия подробности. Мужа Настасьи, ну то есть моего отца, Змей бросил в огненную стихию. Настасья была вне себя от горя. А Змей рухнул на неё прямо с небес и раздавил насмерть. Я не мигая смотрю в огонь очага. Неужели моих родителей и правда убил огненный дракон?