Книга Каина

— По-твоему, я тащилась через полгорода лишь бы перепихнуться? — Этти развернулась к Лу, который запирал за ней дверь. — Не против, если я прям здесь поправлюсь?
Лу колебался. Я понимал его. Ему хоть магазин открывай. Наконец, он решился:
— Давай, только поделишься.
— Организуем, — кивнула Этти, и через несколько секунд неправдоподобно стремительных манипуляций с ложкой и пипеткой она уже ощупывала иглой свое худое чёрное бедро.
Джоди пристроилась к ней.
Вытащив иглу, она взглянула на Джоди, заявив:
— Я понимаю, что сейчас начнётся, и ответ «нет». Для начала верни десятку, которую на прошлой неделе брала. Лу, вот я тебе оставила.
Она показала на кучку порошка в ложке.
Гарриет, пожав плечами при появлении Этти, успела лечь в постель, где теперь и находилась, играя с малышом. Вилли вытянулся рядом с ней.
Фэй бурно дискутировала с Джео. Мона, с чопорным видом устроившись на стуле, неодобрительно осматривалась.
— Слушай, у меня всего один никель из бабок, — втирал Джео Фэй.
— Всем чего-нибудь да надо, вот скажи теперь так, — заметила Этти.
Лу, который вмазался по второму разу, продолжал качаться над раковиной, а пипетка с иглой так и торчали у него в правой руке.
— Ох ты, Господи, Этти! — убеждала Джоди. — Завтра у меня будут бабки, честно!
— Спроси у неё, — говорила Фэй Джео. Она подразумевала Мону.
— Послушай, Мона, не одолжишь мне на сегодня десятку, а я тебе с той тридцатки отдам.
— А мы разве не собирались покупать костюм?
— Не забудь, ты мне никель должен, Джео, — произнес Лу, раскачиваясь с закрытыми глазами.
— Сдался тебе костюм, — сказала Фэй Джео.
Я смотрел на Мону. Она же достала из бумажника десятидолларовую банкноту. Джео взял её и строго сказал Фэй:
— Не понимаю, вообще-то, с чего ты так разошлась. Даже молчу, что я с тобой делился.
— Я притащила её сюда, — ответила Фэй.
Ты притащила её сюда, — передразнил Джео.
— Всё правильно, так и было, — вмешалась Этти и развернулась обратно к Джоди. — Радость моя, не въезжаю, с чего ты решила, что твой орган между ног — такая большая ценность. Просто лежишь пластом, а тем временем у тебя даже десятки нет, на что поправиться.
— Ну да, всё не так просто, — сказала Джоди. — Смотри, Этти, завтра…
— Все, я пошла, Джео, — объявила Мона.
Джео пытался заткнуть Джоди:
— Не могла б на секунду заглохнуть? — Потом к Этти: — Сколько за пятнадцать? Шестнадцатая?
— Не знаю ни про какие шестнадцатые, — отрезала Этти. — На пятнадцать берёшь три фасовки по пять баксов.
— Ой, только не надо тюльку мне вешать! — возмутился Джео. — Я сам могу сгонять в город и взять полную шестнадцатую!
— Я добиралась из центра, — сказала Этти.
— Она права, Джео, она как раз оттуда, — вмешалась Фэй.
— Не собираюсь брать никаких пятибаксовых фасовок, — высказался Джео. — Попозже затарюсь.
Он отвернулся от Этти, и Мона сказала:
— Я ухожу, Джео. Если ты провожаешь меня до станции, пошли сейчас.
Джео подумал и решил:
— Хорошо, малыш, пошли сейчас. До скорого, — попрощался он с остальными.
— Эй, Джео, тормозни на минуту, — сказал Лу, очухиваясь от коматозного состояния. — Только оставь мне десюнчик. Я на него возьму.
— Ты действительно возомнил, что я тебе должен десятку, так что ли, Лу?
— Чувак, кого ты пытаешься наколоть? — поинтересовался Лу.
— Хорош, — сказала Фэй, — ты должен ему десятку. Она нам нужна. Вот и отдай ему.
— Можно побыстрее, и дверь за собой закрыли? — закричала Гариетт из кровати.
Мона уже очистила помещение.
Лу хмыкнул, и внезапно его лицо приобрело дружелюбное выражение:
— Знаешь, Джео, вечно пререкаться — не обязательно. — Один хрен, ты ни разу не вышел победителем.
Сверля Фэй взглядом, Джео вручил Лу пятидолларовую бумажку.
— Не знаю, — произнес он, выходя.
— Вот ублюдок! — сказала после его ухода Фэй.
— Пошла на хуй, Фэй, — с улыбкой посоветовал Лу.
— Она права, — подал голос Том. — Джео иногда что-то слишком залупается.
— Это есть, — ответил Лу, — но он ни разу не зажал тебе ширево.
 
— А мне часто зажимал, — с презрением вспомнила Фэй.
— А ща моя очередь зажать, деточка, — сказала Этти. — Теперь, никто не возражает, мы займемся делом? Мне надо быть на 125-й через час.
— Поделишься фасовкой, а, Лу? — спросила Фэй, мгновенно переместившись к раковине.
— Договорились, — согласился Лу и отдал Этти денежку. — Не хочешь чуток, милая? — предложил он Гарриет.
— Да, оставь мне чуточку, — сказала она. Она играла с тонкими волосиками ребёнка.
— Чистый шёлк, — сообщила она Вилли.
— Ты берёшь, Джо? — обратилась ко мне Джоди.
— Возьму фасовку, разделим, — пообещал я ей.
— С половины её фасовки ни фига не будет, — кисло буркнула Джоди.
Я не ответил. Я решил заныкать десятку, чтобы не обламываться на барже.
Поделил пакетик надвое и вмазал свою долю. Мы втроём задвинулись одновременно, каждый действовал тихо и целеустремлённо. Каким-то макаром Том выцыганил чуток, Вилли тоже. Едва я вытащил шприц, его перехватила Джоди.
— Ну как, я тебе в пятницу позвоню? — спросила у Лу Этти. — Буду где-то в окрестностях.
— Да не стоит, — сказал Лу.
— Почему бы тебе ко мне не зайти? — предложил Том.
— Примерно во сколько?
— Примерно в девять.
— Всем до скорого, — сказала Этти, — а ты, ребёнок, ты бы слушала, что мама советует, — обратилась она к Джоди, перед тем как сваливать.
Гарриет неслышно появилась у раковины, и Лу ее уколол. Они вместе ушли ложиться.
— Вы, народ, постарайтесь побыстрее рассосаться, хорошо? — сказал Лу остаткам нашей компании.
Джоди резко поднесла руку к губам и уронила баян обратно в стакан с водой.
— Ты сейчас куда, Джо? — спросила она. — Можно с тобой?
— Не стоит, малыш. Я обратно на Перт-Эмбой.
 11 
 
На этот раз я знаю, что сделаю. Сегодня уже не давний вечер, не недавний вечер. Сейчас начинается игра, я буду играть. Я никогда не умел играть, теперь умею. Всегда страстно хотел научиться, но знал, что это невозможно. И всё же часто пытался. Зажигал свет, осматривался, начинал играть с тем, что видел. Люди и неживые предметы ни о чём больше не просят, только бы поиграть, как и некоторые животные. Сначала игра шла хорошо, ко мне приходили люди, довольные тем, что кто-то с ними поиграет. Если я говорил: «А теперь мне нужен горбун», — немедленно прибегал заносчивый горбун, гордящийся своей неотъемной ношей, готовый участвовать в представлении. Ему и в голову не приходило, что я могу попросить его раздеться. Но проходило совсем немного времени, и я оставался один, в потёмках. Вот почему я отказался от игр и пристрастился к бесформенности и бессловесности, к безличной заинтересованности, мраку, бесконечным блужданиям с протянутыми в темноту руками, к потаённым местам. Скоро исполнится уже век моей серьёзности, уклониться от которой я был не способен. Но с этой минуты все изменяется. С этой минуты я буду только играть, не буду делать ничего другого. Впрочем, не следует начинать с преувеличений. И всё же: значительную часть времени я буду играть, начиная с этой минуты, большую часть времени, если смогу. Но, возможно, с таким же успехом, как и до сих пор. Вероятно, как и до сих пор, я обнаружу, что покинут и нахожусь в потёмках, без единой игрушки. В таком случае я буду играть с самим собой. То, что я способен придумать всё так отлично, ободряет.
Самуэль Беккет
Интуитивно, я всегда находил странным всеобщее стремление предпочитать мясника Авеля землепашцу Каину.
В то время как Каин возделывал землю, Авель взращивал для заклания тучных и стремительно приумножающихся овец. Каин принес Богу жертву. Авель подмастил своими дрожащими жирными телятами. Спрашивается, кто предпочтёт жидкую похлебку супу с мозговой костью?