Тайный сыск царя Гороха. Компиляция (СИ)

Пару минут спустя со дна ступы раздалось подозрительное бульканье. На свет божий показалась болтающаяся Митькина голова. Могут ли куры бледнеть? Не знаю, но этот петух был именно бледный, с прозеленью, иначе не скажешь…
– По-могите… ик! Плохо мне…
– Что, укачало?
– А-а-а… – Петух безвольно свесил головку за борт, по-моему, его стошнило. – По-помираю…
– Не волнуйся, это пройдет, – уверенно утешил я. – От «морской болезни» еще никто не умирал, а для работника милиции она просто неприлична.
– Пр-стите за… за все… не поминайте лихом… ик!
– Ты бы потренировался, что ли… На качелях-каруселях почаще бывать надо, еще разные там стариковские кресла-качалки очень помогают.
– Вот и-ик! Смерть моя… пришла…
– А знаешь, в моем мире ученые придумали массу лекарств от укачивания. Таблетки разные, говорят, еще крепкий табак помогает, лимон… Только его без сахара сосать надо.
– Да что ж… ик! У вас ни капли жалости ко мне нету?! – взвыл наконец раздосадованный Митька. – Я тут страдаю безвинно, с жизнью навек прощаюсь, а вы все о каких-то фруктах… Что за жизнь, все кому не лень сироту обижают…
– Не прибедняйся, у кого мама в деревне?
– Так ведь только мамонька родная и есть, – жалостливо всхлипнул петух, обхватив голову крыльями и пуская слезу, которая побежала вдоль клюва и повисла на кончике блестящим хрусталиком. – А батюшки родного давно нет на свете белом… спит в земле сырой, кормилец наш… один я у мамки остался, ни сестренки, ни братишки…
– Да, не повезло, – задумчиво признал я. – Один у мамы сын, и тот – милиционер…
– Вы к чему это, Никита Иванович?
– Так… глупая шутка из моего времени. Ну, вроде бы все… Ты оклемался?
– Не берет меня смерть, – грустно кивнул Митька. – Видать, грешен я, придется еще на земле помучиться.
– Ничего, вон, посмотри… Видишь там, на горизонте белую полосу с позолотой? Это лукошкинские колокольни, скоро будем дома.
– Вот и ладушки. А пока не прилетели, позвольте вопросик один полюбопытствовать? Спасибочки… Вот когда вы с Кощеем за переговоры сели, он как-то странно обмолвился, дескать, вертухаям да петухам рядом с вами не стоять… Это что ж он имел в виду? Чем ему, злодею, петухи-то не угодили?
– А-м… как бы… Вот этого, Митя, тебе бы лучше не знать, – почему-то смутился я.
– Ну, Никита Иваныч, ну пожалуйста! Ну растолкуйте, Христа ради, мне, необразованному, эту премудрость милицейскую. Не ровен час, по службе понадобится. Кто спросит, а я не знаю… Срамота! Уж сделайте такую милость, расскажите…
Я глубоко вздохнул, прикрыл глаза и как можно доходчивее, самыми простыми русскими словами, буквально на пальцах, объяснил младшему товарищу, кого на «зоне» называют «петухами», за что, чем они там занимаются. К концу рассказа Митька окосел! Он впал в полный столбняк, гребешок на голове встал дыбом, нижняя половинка клюва отвисла аж до груди, а круглые глаза увеличились до размеров царского пятака. Бедный петух молчал почти полчаса, с ужасом переваривая нанесенные ему оскорбления. Только когда мы уже сворачивали на наш двор, он неожиданно встряхнулся и страстно бросился ко мне:
– Воевода-батюшка, поворачиваем назад!
– Зачем?
– Поворачиваем! Я ему, гаду… Я ему за такие слова прямо в глаз… кукарекну!!!
На дворе отделения было подозрительно тихо. Нас встретили два стрельца под руководством Еремеева. По одному виду ясно, что в городе очередная трагедия. И, судя по их убитым мордам, трагедия глобальная…
– Не тяни, Фома, говори прямо, кого убили.
– Никого… – пряча глаза, пробурчал он.
– Час от часу не легче. – Я спрыгнул со ступы, шлепком отправив Митьку погулять с курами. – Что же тут такого страшного случилось?
– Да уж… случилось. Ягу твою мы… того… арестовали.
– Что?! – У меня, наверное, ноги подогнулись. – Кого вы арестовали?
– Да бабку же твою… – огорченно развел руками старший стрелец. – Тут такое было… В обед выбегает она из дому, орет невесть что на всю улицу и ложкой деревянной размахивает, ровно ударить кого хочет… Ну, думаем, все, ополоумела старуха! Глядим, так и есть – бьет ложкой своей по кустам да заборам, на месте крутится, ногами топает и ругается… хоть уши затыкай! А потом как развернется, подпрыгнет да как побежит… И куда бы ты думал? На соседнюю улицу, прямиком в мужскую баню!
  
– Ох… – Я схватился за сердце.
– Мы – за ней! – все более воодушевлялся своим рассказом Еремеев. – А из бани уже мужики голые выпрыгивать стали, шум, крик, суматоха! Внутри Баба Яга, вся в мыле на полу ползает, вроде как кого ложкой своей лупит… Ну, пока мы на нее кафтан стрелецкий накинули, пока в охапку сгребли, пока народ успокоили… Так в порубе и сидит…
– Боже мой, ни на минуту оставить нельзя, – тихо простонал я.
– Уж ты не серчай, сыскной воевода… зла мы ей не хотели, обращались со всевозможной вежливостью. А только сами к порубу не пойдем… Ежели она и в самом деле свихнулась, так и превратит не глядя в зверушку какую…
Я молча отодвинул его в сторону и пошел за бабкой. Дверь в поруб была заложена здоровенным поленом. Отшвырнув его в сторону, я шагнул вниз.
– Это ты, Никитушка? – глухо раздалось из самого темного угла.
– Я, бабушка Яга. Зря вы тут сели, сыро ведь и холодно. Помните, как вы на прошлой неделе на радикулит жаловались? Пойдемте наверх, стрельцов я отослал на всякий случай…
– Правильно, от греха подальше, – кивнула Яга, цепляя меня под локоток. – Ниче, ниче, Никитушка, не волнуйся за меня, я тут в порубе уже поостыла маленько… А ведь хотела их, охальников, всех в зайцев превратить, подчистую! Всю сотню еремеевскую! Впредь была бы наука, как мешать работнику милиции во время выполнения ответственного задания.
– Давайте-ка пойдем в терем, там за столом и расскажете.
Накрывал я сам, Митька было сунулся в сени, но Яга пихнула его лаптем:
– Не приставай, потом расколдую. Сходи вон курам своими подвигами похвастайся. Они слушать любят… Разогреть самовар, расставить чашки да положить на скатерть блюдо со сдобой – дело нехитрое…
Стрельцы благоразумно не показывались в секторе оконного обзора. Бабка отошла примерно к третьей чашке, начав страстный монолог в стиле гангстерского боевика:
– Все тихо было. Проблем дорожно-транспортных – никаких, драк да действий хулиганских – не замечено, с жалобами народ не являлся, ворье всякое стыд и меру знало, отчего ж не работать при такой-то жизни? Тут бы и я, старуха болезная, одна за всем порядком уследила. А вот недосмотрела только… Кота-то своего верного, Васеньку моего благородного, я ведь на подворье немецкое отправила! По приказу твоему с кошками ихними о слежке за мессой этой проклятущей договариваться. Сама в уголочке сижу, над носками тружусь. Вдруг – глядь, из дверей на подоконник ровно крыса какая пестрая бросилась. Да в окно, да в лопухи, да через весь двор – к воротам… Куры бедные так врассыпную и кинулись!
– Шмулинсон, – догадался я.
– Он самый, злодей! – хлопнула ватрушкой по столу разгорячившаяся бабка. – Стал, подлец, у забора, нашел щелочку да кулаком мне погрозил. Ну, я встала, схватила что под руку попалось, да и за ним. А ить, он, пакостник мелкий, не дурак будет… все по кустам да репейникам лазил! Ему, по причине малорослости, так сподручнее, а мне-то, в мои годы, куда по колючкам подол трепать? Разозлилась я!
– Все ясно, прячась за растениями, он дунул по центральной улице и решил, что в бане уж точно от вас спрячется.
– И спрятался бы! Нешто у меня совсем мозгов нет, в мужскую баню лезть?! Чего я там не видала… А только у дверей обернулся же, паскудник, да на всю улицу обхамил меня антисемиткой. Тут уж я и не сдержалась…
– Так и не поймали, – посочувствовал я, подливая ей чаю.
– Нет, убег, – вздохнула Яга. – Шайкой я в него швырнула, да промазала! Но кипятком крутым обварила его здорово…
– Сейчас он, видимо, уже дома. Можно было бы послать стрельцов, но при таком росте этот сионский гробовщик свободно спрячется под мышкой у жены. Ладно, захочет, чтоб превратили обратно, – сам прибежит.