Тайный сыск царя Гороха. Компиляция (СИ)

Нам оставалось лишь поблагодарить толстую хозяйку нами же разгромленного трактира за содействие милиции и, собрав всю опергруппу (включая прикомандированного дьяка), по-тихому возвращаться к нашей избушке.
Она верно ждала всех нас за воротами чертячьей усадьбы, чуть поджимая озябшие на предрассветном холодке куриные ноги. Закупаться нам ничем не требовалось, ещё с Белоруссии продукты не подъели, поэтому бабка просто отвела избушку подальше, километра три вниз по течению от недалёкой, сонной Варшавы, и я, поблагодарив всех за службу, дал приказ отдыхать.
От собачьей усталости, дикой передозировки эмоций и осознания полностью выполненного долга почти разом рухнули все. Баба-яга забралась на тёплую печь, Митяй улёгся на тулупе у порога, Филимон Митрофанович лёг на коврике под столом, а я на широкой лавке у окошка.
Помню, что ещё собирался было позвонить через волшебное зеркало Олёне, когда все уснут, но, кажется, сам же и уснул первым. Такое бывает. Вот, кстати, сон свой я почему-то запомнил.
Как будто бы мы с Кощеем Бессмертным сидим на цивилизованных деловых переговорах в одном из московских кафе, я пью зелёный чай, он вроде бы какой-то элитный кофе. Из тех, что «наши циветты выбирают для вас лучшие зерна». Одеты оба по гражданке, и Кощей не лысый, как обычно, а в эффектном парике а-ля Кобзон.
Причём я-то отлично понимаю, что он по-прежнему крупный уголовный авторитет, но тем не менее задержать его не пытаюсь, а, наоборот, почему-то говорю с ним о классической литературе и прочем.
– Мне тоже Фейхтвангер не пошёл, а вот в Платонова вчитался.
– Бывает такое. Служба как?
– Ровно.
– Так в целом хоть платят нормально?
– Мне хватает.
– Зарплату не задерживают?
– Нет.
– Ну-ну… В мою фирму перейти не надумал?
И как будто бы я встаю и за такие слова молча выливаю ему свой чай из чашки прямо на голову. Кощей там вставными зубами скрепит, рожи корчит, салфеткой лицо вытирает и цедит многозначительно сквозь кривые тонкие губы:
– …ведёшь себя как мальчишка. Взрослеть пора.
Дальше какая-то полная ерунда пошла, тигры гуляли по московским улицам, я от них по пожарной лестнице в большущую гостиницу лезу, срываюсь, падаю, но чудом приземляюсь на ноги.
А сам Кощей в это время спокойно садится в красивую чёрную машину, почему-то с дипломатическим флажком Финляндии, и уезжает, на прощанье помахивая мне ручкой. Причём даже не оборачиваясь, издевательски то есть. Дурацкий сон, ни о чём.
Потом меня разбудила песня. Очень знакомая, но не такая, как я слышал в детстве. То есть что-то безумно родное, но тем не менее как-то не совсем…
 
 
Нет наутро водки,
 
Царь не похмелился.
 
А не похмелился,
 
Очень разозлился.
 
 
 
Очень разозлился,
 
Топнул вдруг ногою –
 
Терем развалился,
 
Скрылся под землёю.
 
 
 
А за ним весь город
 
И леса, где белки…
 
Оттого что не было утром опохмелки!
 
 
Я встал, потянулся, продрал глаза. Оказывается, встали уже все. Наш младший сотрудник что-то распевал на крылечке, дьяк, высунув язык набок, сосредоточенно строчил что-то в уголке, периодически закатывая глаза и покусывая кончик пера. Баба-яга тихо сидела себе за столом у раскрытого окна, мечтательно вглядываясь в даль.
– Бабуль, а с чего это вдруг у нашего Митяя певческий талант прорезался? – спросил я, присаживаясь на табурет напротив. – Это его с пасторальных пейзажей повело?
Бабка ответила не сразу, она тоже засмотрелась на аккуратные поля, маленькие белёные деревеньки с островерхими костёлами и ухоженные, словно с картинки, рощицы дубов или сосен.
– Тоска у него, соколик, – наконец вздохнула она. – Как мы с Белой Руси съехали, так тут он по Лукошкину и затосковал. Поди, уж более часу поёт песни деревенские, дюже жалостливые.
  
У меня зрели жуткие подозрения, что песни-то как раз деревенскими и не были, но доказать я тоже ничего не мог. Просто был точно уверен, что где-то это уже слышал…
– Так как, теперь мы двигаемся за принцем прямиком в Германию?
– Чегось?
– Я говорю, маршрут у нас через Германию, так?
– Так-то оно так, а только чёртова бабушка ведь про Чешский Крумлов говорила.
– Согласен, но ведь по факту это серьёзный крюк. Он мог не заезжать в город.
– А я всё одно не верю, старая, что беглец наш прямиком в столицу немецкую бросится, – встрепенувшись, ответила Яга, возвращаясь к разговору. – Вспомни, ить он завсегда больших городов избегал. В Лукошкино не заехал, в Киев не попал, мимо Варшавы проскакал, стало быть, и в немецкие земли окольными путями пойдёт.
– Жаль, я уже хотел попросить Филимона Митрофановича написать плакат с надписью «На Берлин!» и танк нарисовать.
– А может, ему попроще было бы через Баварию хмельную, а?
– Чего мы гадаем, давайте прикинем научным путём. Карта есть?
– Как же без карт? – Яга начала хлопать себя по карманам, ища старую колоду.
– Я про географическую.
– А-а-а, – вставая, хмыкнула глава нашего экспертного отдела. – Митенька-а, Митя! Ну-кось, пошарь-ка от в сундуке, там на дне свиток бумажный хранится. Вроде как…
 
 
Если ктой-то звал кого-то
 
Ночью в лопухи
 
И потискал там кого-то,
 
Ну тогда хи-хи…
 
 
Наш увалень за дверями мурлыкал себе под нос что-то неприлично деревенское, никого не слушая, ни на что не отвлекаясь, никому не откликаясь.
 
 
И какая нам забота,
 
Что в смешных стихах
 
Ктой-то целовал кого-то
 
Ночью в лопухах!
 
 
Текст опять показался мне безумно знакомым, вроде это на мотив Роберта Бёрнса. Но ведь Митьку за руку ловить – безнадёжное дело, всё равно выкрутится, опять скажет, что это у них, деревенских, все всё воруют.
– Младший сотрудник Лобов, приказываю достать карту! – Мне пришлось повысить голос.
– Чёй-то? А-а, ща, будет исполнено, рад служить родному отделению. – Он быстренько махнул с нагретого места, бросился к сундуку, откинул тяжёлую крышку и едва ли не с головой нырнул внутрь. – Ох и бардак-то какой! Сам чёрт ногу сломит, а то и две. Ну да мы к трудностям привыкши…
Мгновением позже в избушке началась ковровая бомбардировка!
Первым пострадал ни в чём не повинный дьяк, строчивший за печкой очередной донос на нашу опергруппу, – ему прилетело по голове парой свалявшихся до состояния древесины валенок! Филимон Митрофанович свёл глазки к переносице, перекрестился и хлопнулся на бок.
– Упс, – сказали мы с бабкой, клубком кидаясь в разные стороны.
Там, где мы только что стояли, рухнул свёрнутый в рулон тяжёлый персидский ковёр. Попал бы – убил бы на месте! Никаких травм, никаких ранений, сразу два трупа…
Следом пошла яростная канонада самых неожиданных вещей, как то, к примеру: тульский самовар (ещё один!), плотницкий рубанок, старинная прялка с колесом, жостовский поднос, шесть пар женской обуви, лапти, ещё раз лапти, почему-то мужские, расписанная под хохлому табуреточка, сложенная вчетверо холщовая скатерть, связка деревянных ложек, топор без топорища, медная миска для варки варенья, ещё одна прялка, но уже без колеса, большая немецкая пивная кружка с крышечкой, двадцать пять (или двадцать восемь, я сбился со счёта) мотков шерстяной пряжи, утюг!
Нет, не «Тефаль», а нормальный такой утюг, дореволюционный, чугунный, в него ещё угли засыпают. Вес килограммов пять-шесть, на печке аж трещина образовалась.
Короче, когда мы с Ягой по-пластунски обошли Митю с флангов и бросились ему на спину, он как раз победно вскинул руку вверх с зажатой в кулаке картой.