Тайный сыск царя Гороха. Компиляция (СИ)
Кстати да, об этом я совсем не подумал. Устав внутренней службы запрещает содержание матёрых уголовников с мелкой хулиганствующей шушерой. Вопрос, кого из этих двоих считать большим преступником. Я бы поставил на дьяка – сколько крови он у нас выпил, поверьте, ни один бес и рядом не стоял. Но это всё эмоции, поступать придётся по совести…
– Ладно, пойду спасу из когтей нечистой силы этого тощего троцкиста в засаленной скуфейке. А вот насчёт весомых улик…
– Батюшка сыскной воевода, – в двери сунулись озадаченные стрельцы, – пожалте к порубу, Христа ради! Там пленный бес дюже сильно орёт, умоляет избавить его от скандального соседства…
Ну вот, что я вам говорил?! Всегда ставьте на дьяка, не прогадаете.
– Беса вытащить, вывести на задний двор, привязать к забору и приговорить к высшей мере наказания через расстрел.
– Слушаемся, – счастливо гаркнули парни. – А ежели и дьяка Фильку рядом поставить позволите, дык вообще рады стараться!
– Сам хочу, не искушайте, еле сдерживаюсь, – тяжело вздохнул я. – Выведите его за ворота, дайте по шеям, и пусть он Европейский суд в Гааге жалобами заваливает.
Забегая вперёд, скажу, лучше б мы его тогда расстреляли…
– Еремеев, – я поманил к себе стрелецкого сотника, – что там случилось с этими рабочими у колбасника? Почему их не задержали?
– Пытались, – хмуро ответил он, снимая шапку: на лбу с левой стороны наливался фиолетом здоровенный синяк. – Да эти трое дрались как бешеные! Мы к ним по-человечески, дескать, руки вверх, все арестованы. А они за плотницкий инструмент и в махаловку!
– Вас там сколько было?
– Да почитай четырнадцать здоровых мужиков. Понимаю я всё, Никита Иванович, моя вина, не сумел большей силой трёх строителей подозрительных повязать. Вовек такого не видел, разбежались промеж ног, визжа, как поросята недорезанные, да молотками уж больно дрались! Мы покуда сабли вытащили, они уж и… Мой недосмотр, моя и голова с плеч!
– Ну ты это, слишком не драматизируй, без фанатизма. Одного их них я прямо тут взял, в тереме. Следовательно, ещё двое рыщут по городу. Как только произведёшь показательный расстрел, собирай всех своих, и частым гребнем чешите всё Лукошкино! Негодяев найти, задержать и доставить в отделение!
Еремеев кивнул, молча пожал мне руку и кинулся исполнять. Я же, полюбовавшись из окна, как стрельцы выкидывают за ворота матерящегося дьяка, краем глаза посматривал, что Баба-яга делала с запиской Марьяны. Уж не знаю, как она её склонила к сотрудничеству, но маленький лист бумаги, дрожа над горящей свечой, разливался тоненьким голоском на всю горницу:
– Ничего я не знаю-у… Я тут вообще ни при чём, чего на мне написали, то и показываю-у… Ай, горячо-о! Ай, я больше не буду-у! Настроение у неё было романтическое, всё время слова какие-то непонятные шептала-а… Ну там и «Рыцарь Печального Образа», и «сэр Ланселот», «златокудрый Роланд», «турнир, ристалище и взгляд Прекрасной Дамы»… Не знаю я-а… Ай, знаю! Не надо сразу, чего вы… Я же всего лишь вспомнить пытаюсь… Вроде как про убежище тайное ещё шепталась, где «деве скромной слёзы лить и принца ждать на белом жеребце»… Так вроде-е… Больше ничего не знаю-у… Ай, ну не знаю же я-а-а!..
– Бабуль, – наконец не выдержал я, – вы не в курсе, что у нас в отделении милиции применение пыток к свидетелям строжайше запрещено?
– Дык… я энто… я пытаю разве?! – изумлённо вытаращилась на меня моя домохозяйка. – Господь с тобой, Никитушка, это ж надо такое придумать! Мне при свече лучше буквы видно, да и от жара, бывает, на бумажке слова тайные проявляются. А ты сразу: пытки, пытки…
– Положите улику к другим вещдокам, – тем не менее строго потребовал я. – В принципе ничего нового мы не узнали. То, что царевне ударило в голову романтическим томом сказок о короле Артуре, нам было известно и до этого. Но вот слова про «тайное убежище»… Как вы думаете, есть у нас в Лукошкине приют для сбежавших царевен?
– Ну-у… А знаешь, милок, ить, может статься, и есть!
Я присел за стол, и бабка, передав мне многострадальную записку, заговорщически прошептала на ухо:
– Приют не приют, однако ж есть одно место, где любой девице ночлег дадут и имени не спросят.
– Гостиница? Отель? Малина? Хата?
– Женский монастырь святой матушки Пургении.
Сначала я подумал, что ослышался, а потом чуть не рухнул под стол, скорчившись от хохота! Чьего имени?!
Бабка обиженно ткнула меня локтем в бок и терпеливо, как щенку лопоухому, пояснила:
– Ты ить тёток-богомолиц в нашем отделении видел? Ну когда они нашего Митьку привели? Вот, стало быть, они в монастырь матушки Пургении и направлялись. Он тут рядышком, за крепостной стеной, во лесочке неприметном, не доходя три версты до Ростопуловки. Соображаешь?
– Вполне. Завтра с утра отправляемся с инспекцией в монастырь. Надеюсь, хоть там ещё не знают, что я умер?
Баба-яга так торопливо закивала, что у меня не осталось ни малейших сомнений – чёрное известие о скоропостижной гибели участкового накрыло плащом скорби всю русскую землю. Всё, сил моих больше нет, надо с этим что-то делать, никакие интересы следствия не стоят того, что тут со мной творят уже трое или четверо суток!
Я решительно встал со скамьи, намереваясь в ту же минуту осчастливить всё Лукошкино «благой вестью», но не успел…
– Беса привязали, фитили зажжены, пищали заряжены. Палить али вас дождаться? – сунулся в двери один из еремеевцев.
Я скрипнул зубами, мысленно пообещав себе вернуться к этому разговору, и, надев фуражку, быстро вышел на задний двор отделения. Яга осталась в доме, сказала, что ей надо драгоценного Васеньку успокоить, а то он грубияна дьяка Фильку очень уж перепугался.
Я только усмехнулся про себя, вот ведь вроде кот, а брешет, как собака. Ладно уж, это их личные проблемы, в конце концов, он с неё лишь ложку валерьянки слупит, а не нотариально заверенное завещание с наследованием всего движимого и недвижимого имущества.
– Что, молодцы, готовы? – спросил я у шестерых суровых бородачей под командованием бессменного Еремеева.
– Так точно, батюшка сыскной воевода! – гаркнули стрельцы, ставя на специальные рогатины толстенные фитилезарядные пищали.
Бледный бес, накрепко примотанный к бельевому столбу, смотрел на нас круглыми от ужаса глазами и жалобно прихлюпывал пятачком.
– За неоднократные покушения на жизнь сотрудников милиции, за недобросовестно построенный забор у гражданина Милованова и за попытку добить молотком по голове дьяка думского приказа Филимона Груздева по законам военного времени изменника отечества и врага всего прогрессивного человечества-а…
– Стойте! – взвизгнул перепуганный рогоносец, суча копытцами. – А последнее желание?
– Глупый предрассудок, – обрезал я. – Тем более что бесы не являются представителями дворянских родов для подобной привилегии. Гото-о-овьсь!
– Я готов дать показания-а!
– Думаю, мы получим их от твоих подельников, когда возьмём обоих. Це-э-эльсь!
Стрельцы прильнули к прикладам, и бедного беса прорвало:
– Я всё скажу, они ничего не знают, они дурачки, у них мозгов нет, а я, я, я… Я меч крал!
Ну вот, другое дело, сработала старая школа доброго советского НКВД. Теперь можно и выслушать, что оно у нас там накипело…
– А-апчхи! – неожиданно громко чихнул расстреливаемый, и стрельцы как по команде дали залп!
Я обомлел на месте…
– Вы… вы что, с ума сошли?! Он нам живой был нужен!
– Не боись, Никита Иванович, – положил мне руку на плечо стрелецкий сотник. – Ты ж «заряжай» не скомандовал. Вот парни чистым порохом и пальнули.
– Юмористы, – проворчал я, кладя руку на бешено бьющееся сердце. – До инфаркта же доведёте когда-нибудь…
Мы вместе с Еремеевым подошли к уже подмоченному бесу и честно предупредили:
– Вот только один раз соврёшь, и кранты! Со второго залпа наши уже не промажут.
Бес с трудом сфокусировал на нас косящие глазки и обвис на верёвках. Похоже, снова обморок. И как только таких малахольных типов берут в разведку, в преступники и диверсанты?..