Скорми его сердце лесу

– Для убийства ханъё?! В столице?! Вы в своем уме?
Отец со смешком повернулся к Хэджайму, показывая рукой на буси: посмотри, мол, что за актеры!
А я как-то совершенно отстраненно, будто не своими ушами, услышала, как стукнула о перегородку откатившаяся в сторону дверь.
– Убийство ханъё? – глухо зазвучал мой голос. – Гвардейца? Вы говорите…
«Нет. Нет, не спрашивай этого, Соль. Тебе не понравится ответ».
– …о Сине Микане? Коте?
Буси повернулись ко мне. Хэджайм поднял лицо. Тоширо ахнул. Взвился и шагнул вперед отец.
Не отрываясь, я глядела в глаза генерала провинции Ворона, будто это он задолжал мне ответ, не буси. Одну половину его лица освещал стоящий рядом деревянный фонарик, и мне показалось, боги, я надеюсь, что показалось, что Хэджайм ухмыльнулся.
Он все молчал и молчал, ничего не говорил, и я не расслышала, что ответили мне буси. Я не могла отвести глаз, пытаясь прочитать в лице напротив что-то, что поможет развеять этот кошмар.
– Что это за чушь? – прошипел отец, но я заметила, как его руки дрогнули, словно он сам не верил своим словам.
– Госпожа ши Рочи, – начал буси, – мы не обвиняем, а лишь расследуем. Если вы что-то знаете…
– Скажите правду, господин ши Тайра, – вмешался второй. – Вы сделали это из ревности? Из-за связи вашей невесты с Сином?
Я осталась стоять словно вкопанная. Моя душа кипела от гнева и недоумения. Син – мертвый? Он мертв? Хэджайм убил его?
У него были сильные руки и взгляд матерого волка. Он был в ярости, когда узнал о том, что я влюблена в Сина, сам на себя не похож. И он не любит зверолюдей, и пытался настроить меня против них. Но был ли он способен убить кого-то?
Да, мог.
Я почувствовала, что у меня подкашиваются ноги. Амэя удержала меня от падения объятием и плакала в этот момент. Наверно, она осознала эту новость раньше меня.
Встретимся ли вновь? – писала я Сину.
«Это не может быть правдой», – повторяла я, надеясь, что вот-вот проснусь. Но болезненная реальность вокруг меня была ощутимой: запах пота от буси, щекочущий ноздри аромат благовоний, объятия Амэи, холод на коже там, где на меня смотрел Хэджайм.
Отцовский голос пронзил тишину:
– Где же доказательства? Кто этот свидетель? То, что он видел где-то рядом Хэджайма, – это может быть лишь совпадение! Всем позволено гулять по садам дворца в любой час!
– Но если его видели там, и у него был повод…
– Повод! – отец зло фыркнул, взмахнул рукой. Он был весь мокрый от пота, весь красный от гнева.
Я не понимала, где нахожусь, что все это значит и почему Хэджайм молчит и смотрит на меня.
Я не поняла, когда буси покинули нас, не увидела, поклонились они на прощание или ушли с руганью. Не поняла, когда Амэя ушла и вернулась с дрожащими на подносе пиалами. И когда я сама опустилась на подушку напротив отца, и когда ладонь мне сжал Тоширо – тоже не поняла.
Хэджайм все молчал. Амэя разлила чай, стараясь держаться от него подальше, и, лишь сделав несколько глотков и вздохнув, генерал проговорил:
– Я не убивал его.
Но я не верила ни единому его слову. Он лжет, лжет, лжет. От существования Сина зависела не только моя судьба, но репутация его рода, вот как говорил он мне в ту ночь.
Син… Боги. Син.
«Син-Син-Син», – звенели колокольчики в пустой голове.
А ведь мне начал нравиться Хэджайм. Показался вполне достойным. Как он мог?..
Теперь молчал отец, крутил в руках пиалу, и фарфор трещал под его пальцами. Он косо глянул на генерала, и тогда я впервые увидела, как кланяется Хэджайм: низко, касаясь лбом пола, приподнимая гребни лопаток.
– Скажите слово, и я покину вас, чтобы не бросать тень на семью ши Рочи.
В ушах громче зашумело море, а вместо чая в пиале оказалось горячее саке, которое я выпила залпом, хотя до этого не любила и не хотела алкоголь. Щеки потеплели, а в горло будто засыпали мелкого речного песка – он чесал, колол и резал при каждом вздохе. Я не услышала, что ответил отец. Хэджайм поднялся и ушел, снова поклонившись в дверях. Теперь Тоширо кинулся перед отцом в поклон, и у меня не было сил смотреть на все это. Я хотела проснуться. Поманив к себе Амэю, я попросила проводить меня в комнату, потому что ноги отчего-то отказывались слушаться меня.
 
Никто больше не постучит мне в окно, не позовет так, как звал меня Син. Я не буду любоваться бликами солнца на его золотых ресницах. Он мертв. А это насовсем. Я даже не рассказала ему о том, что Хэджайм попросил моей руки. Темное, густое и горючее, как смола, чувство затопило мне грудь.
Я даже не смогу сказать ему, что, кажется, я никогда не любила его, и мы могли бы остаться друзьями в моей новой замужней жизни. Но он умер и оставил меня, как это сделала мама.
Я бы расплакалась, если бы помнила, как это делать.
Хэджайм собрался и уехал на следующий же день. Мы встретились лишь раз в коридоре тем утром – я прижалась к стене, а он замер, не дойдя до меня полдесятка шагов. Солнечный свет проникал сквозь бумажные окна и разбивался на неровные квадраты под нашими ногами.
– Соль, я… – протянул ко мне руку Хэджайм, но это была рука убийцы, окровавленная лапа тигра-людоеда, это были не пальцы, а перья птицы-падальщика, что раскинула крылья на его одежде.
– Уйди, – сказала я, отводя взгляд. – Уйди и не возвращайся. Нам больше нечего сказать друг другу.
Его пальцы замерли, едва коснувшись солнечной пыли, кружащейся в воздухе. Почему такая ясная погода? Как может солнце светить? Должно шуметь ливню, но соловьи продолжали петь, цветы – благоухать, а цикады под окнами – стрекотать. Неправильно было все это.
– Я скажу тебе то, что не говорил при твоем отце. – Голос у Хэджайма снова сделался холодным, сухим и шершавым – как когда я впервые его услышала. – Я не убивал его. Я его побил, но он был жив, когда я оставил его в саду. Его жизни ничего не угрожало.
– Я не верю тебе.
– Конечно, – Хэджайм походя грустно улыбнулся мне и, повернувшись, побрел прочь. – Ведь в сказках ханъё – герои, а люди – подлецы. Я и не ожидал другого.
Он ушел, а я позабыла о том, зачем вообще решила покинуть комнату.
Вернувшись назад, я решила больше не выходить из нее.
  
Зрелой Луны блеск – счастья последний взгляд
 
Все вокруг продолжали жить, старались делать вид, что все идет своим чередом, готовились к празднику, но внутри меня кто-то темный, злой, полный ненависти свил свое гнездо.
Я даже не горевала по Сину. Слезинки не пролила. Я даже не злилась на Хэджайма. Что-то изменилось, когда я узнала эту страшную новость. Что-то созрело внутри, расширилось и поглощало теперь чувство за чувством, страх за страхом, желание за желанием. Иногда – особенно ночью у зеркал – мне чудилось, что это какое-то неведомое дикое существо смеется внутри, злорадствуя над тем, что со мной стало. Я не хотела ни есть, ни пить, ни, тем более, готовиться к поездке в южную провинцию.
Зеркало отражало фарфоровую маску. В глазах Амэи я читала сочувствие, но в своих собственных – лишь пустоту. Тогда я стала мастерски скрывать эмоции, научилась смеяться, когда сердце кричит, ведь я не хотела, чтобы кто-то заметил эту тьму внутри.
Амэя будила меня по ночам, потому что я начала кричать во сне. Но в ту ночь меня разбудил отец.
– Соль? Обезьянка моя… Тише, тише, папа рядом.
Я застонала, открывая глаза. Моя голова лежала на его коленях. Я не видела его лица, только кончики волос – он склонился надо мной, целуя в макушку.
– Где ты был? – холодно прозвучал мой голос.
– Беседовал с советниками. Теперь Хэджайму запрещено появляться в Талве.
– Запрещено появляться? И все? Он убил императорского гвардейца, разве не так?
Я почувствовала, как остановились пальцы отца, перебирающие мои пряди.
– Он убил Сина, да. Но он – генерал Императора. Брат наместника… Тем более нет доказательств, что это действительно сделал Хэджайм. Только слова какого-то неизвестного. Но это ничего не меняет.