Свечная лавка самозванки, или Беглая невеста инквизитора (СИ)

Я замерла, не в силах пошевельнуться, не в силах отвести взгляд. Готовая и к удару, и к поцелую.
Но он не двинулся. Лишь издал низкий, глухой звук, нечто среднее между стоном и рычанием, и с титаническим усилием разжал пальцы, опустив руку на колено.
Роан отвел глаза первым, резко повернув голову к окну, но я успела увидеть — в них не было ни капитуляции, ни спокойствия. Была лишь отложенная угроза. Была та же ярость, та же страсть, но загнанная в самые глубины, в самый прочный ледяной сейф его души, и теперь он лишь сидел, напряженный как струна, и смотрел на мелькающие улицы, не видя их.
  
Я выдохнула. Дрожь, которую я так старалась скрыть, наконец вырвалась наружу. Я судорожным жестом закуталась в его плащ и увидела, как уголок его рта дрогнул в усмешке.
— Куда… — я прочистила горло. — Куда мы едем?
— В место, которое тебе понравится. 
Я была напугана, заинтригована, взбудоражена, возбуждена. Столько чувств в этой тесной коробке. Спрашивать больше я не решилась, ожидая, когда будущее само откроется мне. У меня было предчувствие, что эта передышка мне еще пригодится.
Наконец, экипаж остановился.
Роан вышел первым и подал мне руку. В то время как во мне все продолжало клокотать от того, что произошло, он, казалось, полностью вернул себе контроль. Его лицо было маской холодной непроницаемости, лишь в глубине золотых глаз тлела та самая опасная искра.
Стараясь не запутаться в полах плаща, я аккуратно ступила на брусчатку и, подняв голову, почувствовала, как по коже побежали мурашки.
Мы оказались перед зданием городской тюрьмы.
И это место, которое должно было мне понравиться ? Роан окончательно сошел с ума? 
Я невольно подняла на него взгляд, ожидая объяснений, но он лишь сжал мои пальцы крепче, почти больно, и повел меня за собой. Каждый страж на пути замирал, вжимаясь в стены, выражая раболепный страх перед Инквизитором. Никто даже не смел смотреть на меня дольше мгновения.
Мы почти подошли к массивной лестнице, когда словно из ниоткуда материализовался еще один человек в черном мундире — еще один безликий слуга машины Роана.
— Ваше Святейшество, все готово к демонстрации, — доложил он, уставившись в пряжку на плече Роана.
— Продолжай следить за толпой. Никаких эксцессов, — отдал короткий, как удар хлыста, приказ Роан и, не замедляясь, повлек меня наверх.
Что же все-таки происходит? Сердце колотилось где-то в горле, смешивая страх с пьянящим адреналином.
Три лестничных пролета, пахнущих сырым камнем, страхом и дегтем, и мы оказались на широком забранном решеткой балконе, вид которого выходил на внутренний двор тюрьмы. В центре, безмолвная и неоспоримая, стояла виселица.
Я инстинктивно шагнула назад, но наткнулась на твердую грудь Роана. Его руки легли мне на плечи, тяжелые и не позволяющие отступить.
— Смотри, — его голос прозвучал прямо у моего уха, тихо и безжалостно. Пальцы мягко, но твердо обхватили мой подбородок, не позволяя отвернуться.
Внизу показались стражники, волочущие к эшафоту какого-то сгорбленного старика. Облаченные в грязные лохмотья, некогда бывшие дорогой одеждой, он являл поистине разрывающее душу зрелище. Едва ли на его спине и руках можно было найти живое место, он весь был покрыт глубокими ранами, некоторые из которых уже успели зарубцеваться, а другие еще кровоточили. Абсолютно седые волосы были грязными, скатавшимися в колтуны с запекшейся кровью. 
У меня заболело в груди.
Кто это? Почему Роан привел меня сюда? Почему заставил смотреть на это?
И лишь когда старик взошел на эшафот и повернулся к нам лицом, меня накрыло чудовищное осознание.
Это не какой-то невинный старик.
Это был Фроб. Изменившийся настолько, что в нем едва ли можно было его узнать. 
Словно почувствовав мой взгляд, он поднял голову, но вместо злости, надменности, самодовольства, которым он одаривал меня прежде, барон содрогнулся в ужасе и поспешно опустил взгляд.
Из-за этого я почувствовала себя странно.
От ряда стражей, стоящих у стены, отделился один и развернул перед собой пергамент.
— По воле Его Святейшества Верховного Инквизитора, слушайте приговор! Барон Честер Фроб, вам вменяется в вину: присвоение денег от налогов, организация преступного сговора с целью удушения свободной торговли и установления монополии, а также сознательное сокрытие и пособничество лицам, заподозренным в колдовстве, с целью получения личных выгод.
Каждое слово падало, как молот, и с каждым из них барон, казалось, уменьшался в размерах, превращаясь в еще более жалкую версию себя. Все его связи, все его богатства — всё оказалось прахом перед холодным, неумолимым механизмом, который привел в движение Роан.
Обвинения звучали так громко и пафосно. Но для меня, стоящей на этом балконе, это была всего лишь ширма. Аккуратная, юридически безупречная ширма, под которой крылась простая и страшная правда: он посмел тронуть то, что принадлежит Инквизитору.
Я чувствовала, как Роан не сводил с меня взгляда, наблюдая за каждым моим движением. Его пальцы сильнее сжали мои плечи.
— Никто, — прошелестел он так тихо, что слова были похожи на прикосновение паутины к коже, — кто причиняет тебе вред, не будет спать спокойно. Никто.
Слова повисли в воздухе, обжигая и завораживая. И в тишине, последовавшей за ними, из глубины памяти, как черная лужа, всплыл маслянистый взгляд, надменная усмешка, чувство удушья: «Ты даже представить не можешь, как легко я смогу уничтожить тебя, твою дочь, твои шахты и твою лавку».
Похожий на темницу замок, люди снаружи требующие моей смерти, и его разъяренное: «Шлюха!».
Отвратительно ласковое: «Я прощу тебе все, Марисель. Но взамен ты станешь моей женой».
Так долго… Так долго из-за этой мрази я чувствовала себя загнанным зверьком, ощущая липкий, всепоглощающий ужас. Ужас за себя, за Фледи, за всю хрупкую жизнь, которую я так отчаянно пыталась построить.
И теперь... теперь этот же человек стоял внизу, в грязном рваном платье, и для него мир сузился до размеров виселицы. 
По спине пробежала ледяная волна, сменившаяся адским жаром. Это была не радость. Не торжество мести. Это было нечто большее, первобытное и всепоглощающее. Это было справедливость, облеченная в самую страшную и безоговорочную форму. Рука, которая карала, оказалась той же самой рукой, что сейчас лежала на моем плече — тяжелая, неумолимая, принадлежащая мне.
Я обернулась к Роану. Не для того, чтобы спрятаться. Я посмотрела на него, на его профиль, очерченный холодным утренним светом, на его непроницаемое, каменное лицо, в котором лишь по едва заметной жилке на виске можно было угадать бушующую внутри бурю.
И я поняла. Поняла, что его тихие слова — не просто обещание. Это был закон. Закон, который он только что воплотил в жизнь прямо у меня на глазах. И этот закон отныне защищал меня.
От чувства собственной значительности и одновременно полнейшей беззащитности перед этой силой у меня перехватило дыхание. Губы задрожали, и я судорожно сглотнула ком в горле, пытаясь хоть как-то обрести почву под ногами. В глазах потемнело, но на этот раз не от отчаяния, а от головокружительной, пугающей полноты ощущения происходящего. Он стер с лица земли человека, который терроризировал меня, даже не прикоснувшись к нему. Одним лишь росчерком пера.
И теперь эта безграничная нечеловеческая сила была на моей стороне.
Внизу чтец свернул пергамент.
Мое тело само потянулось к Роану, не в страхе, а в немом, инстинктивном признании этой новой, жуткой реальности. Я прижалась лбом к его плечу, к холодной ткани мундира, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по моей спине. 
  
Его рука скользнула с моего плеча на затылок, нежно и властно прижимая меня к себе, и в этом жесте было все: и «я знаю», и «я сделал это для тебя», и «теперь ты моя».
Раздался скрежет металла. И единственный рубящий звук, обернувшийся звоном. 
Я вздрогнула.
Все было кончено.