Свечная лавка самозванки, или Беглая невеста инквизитора (СИ)

Зажав рот рукой, я согнулась и тихо завыла. Сдавленный дрожащий звук. Это все, что я могла себе позволить.
А потом послышались шаги. Те же, что и вчера. 
Но еще рано!
Будучи полностью раздавленной своими чувствами, я выпрямилась, не имея никаких сил на то, чтобы держать лицо. Пусть увидит. Пусть видит, мне все равно. Ничего уже не имело смысла.
Скрипнул замок. Отворилась дверь.
  
И…
Меня словно ударили поддых, и весь воздух исчез из легких. 
— Ма!
На руках Лераша сидела моя малышка и тянула ко мне руки. Это сон? Я упала в голодный обморок и теперь бредила?
Словно во сне, я сделала шаг вперед. Руки сами потянулись к ней, дрожащие, неуверенные. Лераш молча передал мне Фледи. Её маленькое тельце прижалось ко мне, тёплое, живое, пахнущее молоком и детским потом. Я вжалась щекой в её мягкие волосы, зажмурившись, пытаясь убедиться, что это не мираж.
— Ма… — снова прошептала она, и её крошечные пальчики вцепились в мой воротник.
Это было реально. Она была здесь. Со мной.
Я подняла глаза на Лераша. В его обычно непроницаемом взгляде читалась тень чего-то сложного — усталости, выполненного приказа, может быть, даже крошечной капли чего-то, что не было жестокостью. Но он ничего не сказал. Просто молча наблюдал, как я, сломленная и обессиленная, прижимаю к себе ребёнка, единственную ниточку, связывающую меня с жизнью.
— Десять минут, — наконец произнёс он глухо, нарушая тягостное молчание. Его голос прозвучал как скрежет замка в этой каменной гробнице. — Не больше. По приказу Его Святейшества.
По приказу Его Святейшества. 
Что? Роан... Отдал такой приказ?
Слова Лераша повисли в сыром, холодном воздухе камеры, но до меня они доносились словно сквозь толщу воды. Непостижимо. Немыслимо. Инквизитор, тот самый, чье имя было синонимом беспощадности, приказал привести ко мне ребенка.
Но в тот миг вопросы не имели значения. Существовала только Фледи, ее тепло, ее частое, прерывистое дыхание у моей шеи. Я опустилась на койку, прижимая ее к себе так сильно, будто хотела вобрать ее в себя, спрятать от всего мира. Я засыпала ее лицо поцелуями, шептала бессвязные слова утешения, которые были нужны больше мне, чем ей.
Она же, напуганная резкой переменой обстановки, моим отчаянием, на мгновение затихла, а затем расплакалась — тихий, жалобный плач, от которого сердце разрывалось на части. Но даже ее слезы были даром. Это была реальность. Она была здесь.
— Тихо, солнышко, тихо, все хорошо, — бормотала я, качая ее на руках, сама не веря своим словам. 
Я поймала взгляд Лераша, стоявшего на пороге. В его позе читалось напряжение, он смотрел в коридор, избегая встретиться со мной глазами, но и не уходил.
Жажда, голод, усталость — все отошло на второй план. Я жила лишь этими десятью минутами, каждым мгновением, каждым вздохом моей дочери. Я старалась запомнить все: вес ее головы на моем плече, шелковистость волос, влажность от слез на щеках. Я пела ей колыбельную, ту самую, что пела каждый вечер, голос срывался, переходил в шепот, но мелодия оставалась прежней — нитью, связывающей наш разорванный мир.
Лераш бесшумно поставил на пол глиняный кувшин с водой. Звяканье посуды заставило меня вздрогнуть. Вода. Он принес воду.
Я жадно посмотрела на кувшин, но не двинулась с места. Я боялась, что любое движение нарушит этот хрупкий покой, и все исчезнет.
— Пейте, — сухо произнес Лераш, все еще глядя в стену. — Приказ.
Приказ. Опять приказ. В голове мутилось.
Я дотянулась до кувшина дрожащей рукой, не отпуская Фледи другой. Вода была прохладной, чистой, без привычного болотного привкуса. Она показалась мне нектаром богов. Я сделала несколько глотков, чувствуя, как влага оживляет мое пересохшее горло, а затем напоила дочь. Фледи жадно причмокивала, утирая кулачком слезы.
Минуты бежали слишком быстро. Я чувствовала их приближающийся конец по напряжению в спине Лераша, по его участившимся взглядам в нашу сторону.
— Ма-ма, — вдруг отчетливо сказала Фледи, успокоившись и уткнувшись носом мне в грудь.
И это слово, произнесенное так ясно, стало и бальзамом, и ножом. Следующее «мама» она, возможно, скажет уже без меня, в слезах, зовя ту, кто никогда не придет.
Шаги в коридоре заставили Лераша выпрямиться. Время вышло.
Я вжалась в стену, инстинктивно прикрывая собой ребенка. Нет. Только не сейчас. Еще минуту. Только минуту.
Но Лераш сделал шаг вперед, и его лицо впервые выражало нечто похожее на непростой долг, а не на жестокость.
— Отдайте ребенка, — его голос прозвучал тихо, но неумолимо.
Я замерла, глядя на него полными отчаяния глазами, и медленно, мучительно медленно, перекладывая спящую Фледи с своих рук на его неловко протянутые. Мои пальцы не хотели разжиматься, не хотели отпускать ее.
Слезы потекли по моим щекам, а с губ сорвался беззвучный вопль.
Моя малышка…
Он взял ее, стараясь не смотреть на меня, и развернулся к двери. Фледи во сне похныкала, устроившись на его плече.
— Лераш, — хрипло вырвалось из самого нутра, пока я содрогалась от беззвучных рыданий. Он замер в проеме, не оборачиваясь. — Передайте ему… передайте Инквизитору… спасибо.
Он не ответил. Просто вышел. Задвижка заскрежетала, ключ повернулся в замке с финальным, зловещим щелчком.
Я осталась одна. В тишине, которую теперь разрывало эхо ее дыхания, память о ее тепле и запах ее кожи на моих руках. И кувшин с водой, стоявшая на полу, как насмешка или как знак.
Я опустила голову на колени. Тело снова била дрожь, но теперь не только от горя. Внутри, сквозь ледяную пустыню отчаяния, пробивался крошечный, хрупкий росток чего-то другого. Что-то сломалось в железной логике Инквизитора. В его бездушной машине пыток дала сбой какая-то шестеренка.
Чудовище не стало бы приносить ребенка матери. Оно бы изводило ее до последнего, пока та не сломалась бы. Что-то пошло не так, и эта поломка… Она была опаснее любой надежды. Потому что теперь мой план самопожертвованием не казался мне единственным выходом. 
И это… Это было страшнее всего.
***
Роан Альвьер 
Этельфледа спала на его огромной кровати, свернувшись в клубок, как котенок, и не выпуская его пальца. 
Она спала. После целого дня тихого, почти инстинктивного ужаса, после рыданий, которые, казалось, выворачивали наизнанку ее маленькую душу, она наконец уснула. Не на холодном каменном полу каземата, не в запыленной корзине служанки, а здесь, на его кровати, под тяжелым бархатным покрывалом, которое тонуло в ее крошечном теле.
И она не выпускала его палец.
Ее пальцы, маленькие, горячие, с ноготками-крошками, сжимали его указательный палец с силой, которой у нее не должно было быть. Каждую попытку осторожно высвободиться она встречала сдавленным всхлипом во сне, и ее бровки болезненно сдвигались. И он замирал, побежденный.
Роан сидел на краю кровати, скованный, неловкий, как будто его заковали в кандалы. Его спина, привыкшая к прямой и жесткой спинке инквизиторского кресла, ныла от непривычной позы. Он смотрел на спящую девочку и чувствовал себя абсолютно беспомощным.
Мысли, которые он пытался задавить в своем кабинете, теперь возвращались с утроенной силой, и уже не находили отпора. Он думал о женщине в подвале. О ее глазах, полных не животного страха, а яростного, горького вызова. Он думал о том, что она чувствовала, не зная, где ее ребенок. И теперь он знал.
«Когда я вошел, она была сломлена, — звучали в его голове слова Лераша. — И когда я забирал у нее дочь она тряслась в беззвучных рыданиях».
  
Роан зажмурился. 
Почему ему было до этого дело?! Какая разница сломалась она или нет? Рыдала или билась в отчаянии? Сколько таких женщины встретил он за последний год? Но почему именно на этой его выдержка дала сбой?
«Ваше святейшество, если сейчас на нее надавить…»
«Нет», — ответ вырвался из него прежде, чем он успел о нем даже подумать.