Любовники. Плоть
– Не рога, – сказал Калторп, – а панты. Не твердые, мертвые, ороговевшие, а мягкие, теплые и покрытые бархатистой кожей. Приложи к ним палец, ощутишь пульсацию артерий. Станут ли они впоследствии твердыми и мертвыми рогами зрелого – извини за каламбур – лося, мне неизвестно.
Капитан был сбит с толку, но искал, на кого излить гнев.
– Ну ладно, Калторп, – прорычал он, – а ты в этой игре не замешан? Потому что иначе я тебе руки и ноги оторву!
– Ты не только похож на зверя, но и начинаешь вести себя соответственно! – буркнул Калторп.
Стэгг собрался было врезать антропологу за несвоевременный юмор, но вдруг заметил, что тот бледен и руки у него трясутся. За его сдержанной иронией прятался настоящий страх.
– Ладно, – сказал Стэгг, немного успокоившись. – Что случилось?
Срывающимся голосом Калторп рассказал другу, что жрецы понесли его бесчувственное тело в спальню, но тут вбежала толпа жриц и набросилась на них. В какой-то страшный миг Калторпу казалось, что Стэгга вот-вот разорвут пополам, однако битва оказалась притворной, ритуальной, и бесчувственным телом, как и следовало по сценарию, овладели жрицы.
Стэгга перенесли в спальню. Калторп попытался было проскользнуть туда же, но был буквально выброшен вон.
– Вскоре я понял почему. В комнате не должно было быть мужчин – кроме тебя. Даже хирурги были женщинами. Скажу тебе, когда я увидел, как они туда направляются с пилами, сверлами и бинтами, чуть с ума не сошел! Особенно когда понял, что хирурги пьяны. Да и все эти женщины были пьяны. Дикая стая! Но меня заставил уйти Джон Ячменное Зерно. Он объяснил мне, что в этот час женщины разорвут на части – буквально! – любого мужчину, который попадется им на пути. Он намекнул, что некоторые из музыкантов пошли в жрецы не добровольно, а просто проявили эээ… неосторожность вечером накануне зимнего солнцестояния.
Ячменное Зерно спросил меня, не из братства ли я Лося. Ибо лишь братья Великого Лося могут в этот вечер чувствовать себя в относительной безопасности. Я ответил, что я не Лось, но когда-то был членом клуба Львов, хотя и просрочил членские взносы примерно за восемьсот лет. На это он сказал, что в прошлом году это бы мне помогло, когда героем-Солнцем был Лев. Но сейчас я в великой опасности. И настоял на моем уходе из Белого Дома до тех пор, пока Сын – он имел в виду тебя – не будет рожден. Я счел за лучшее послушаться. На рассвете я вернулся и увидел, что здесь никого, кроме тебя, нет. Вот я и ждал, пока ты проснешься.
Он покачал головой и дружелюбно усмехнулся.
– А ты знаешь, – сказал Стэгг, – я что-то такое вспоминаю… Как-то смутно, но припоминаю, что происходило после этой выпивки. Я был слаб и беспомощен, как младенец. Вокруг меня стоял дикий шум. Бабы орали, словно роженицы…
– А младенцем был ты, – перебил Калторп.
– Ага. А ты откуда знаешь?
– Знакомая схема.
– Так не оставляй меня в темноте, когда сам видишь свет! – попросил Стэгг. – Как бы там ни было, но почти все время я только наполовину находился в сознании. Пытался как-то сопротивляться, когда они положили меня на стол и водрузили на мое тело ягненка. Я понятия не имел, что они собираются с ним делать – пока они не перерезали ему горло. Меня с головы до ног измазали кровью.
Потом они его убрали, а меня проволокли через узкое треугольное отверстие. Оно, наверное, было на металлическом каркасе, но обтянуто какой-то розоватой губкой. Две жрицы взяли меня за плечи и потащили наружу. Остальные выли, как банши. От этого воя у меня даже сквозь дурман в голове похолодела кровь. Ты в жизни не слыхал ничего подобного!
– Слыхал, – возразил Калторп. – Весь Вашингтон слыхал. Все его взрослое население, столпившееся у ворот Белого Дома.
– Я в этом отверстии застрял, – продолжал Стэгг, – и они стали меня тянуть и толкать, как осатаневшие ведьмы! Плечи не пролезали. Вдруг я ощутил струю воды, окатившую мою спину, – кто-то, наверное, направил на меня шланг. Помню, я подумал, что у них тут в доме насос, потому что вода била под жутким напором.
И наконец, я проскочил через отверстие, но на пол не упал. Две жрицы подхватили меня за ноги, потом подняли в воздух и перевернули вниз головой. А потом стали шлепать, и сильно. Я так удивился, что даже заорал.
– Это от тебя и требовалось.
– Тогда меня положили на другой стол. Прочистили нос, рот и глаза. Смешно, но я даже не заметил, что у меня рот и нос были забиты какой-то слизистой гадостью. Наверное, было трудно дышать, хотя я этого и не помню. Потом… потом…
– Потом?
Стэгг покраснел:
– Потом меня поднесли к чудовищно толстой жрице, раскинувшейся на моей кровати на высоких подушках. Я ее раньше не видел.
– Может быть, из Манхэттена, – заметил Калторп. – Ячменное Зерно говорил мне, что тамошняя Главная Жрица неимоверно толста.
– Неимоверно – точное слово, – продолжал Стэгг. – Самая здоровенная баба, которую мне случалось видеть. Спорить могу, если бы она встала, оказалась бы с меня ростом. А весит наверняка больше трехсот пятидесяти фунтов. У нее все тело было напудрено – небось бочка пудры на это ушла. Огромная, круглая и белая. Как пчелиная матка в образе человека, будто у нее только и дела, что откладывать миллионы яиц.
– И что дальше? – спросил Калторп, когда молчание Стэгга затянулось.
– Они положили меня головой к ней на грудь. Самая большая грудь в мире, клянусь. И круглая, как сама Земля. Она взяла меня за голову и повернула. Я пытался отбиваться, но был так слаб, что ничего не смог сделать.
И вдруг почувствовал себя младенцем. Я уже был не взрослым человеком, а новорожденным Питером Стэггом. Эффект наркотика. Или гипноз. Как бы там ни было, а я был… был…
– Голоден? – спокойно спросил Калторп.
Стэгг кивнул. Затем, явно желая переменить тему, взялся рукой за один из пантов и произнес:
– Хм. Рога вставлены накрепко.
– Панты, – поправил Калторп. – Но можешь их называть, как хочешь. Я заметил, что дисийцы сами иногда так говорят. Но даже если они в обыденной речи не различают рога и панты, их ученые – просто уникумы! Может быть, в физике и электронике они и не очень сильны, но с плотью творят истинные чудеса. Кстати, эти панты не просто символ или украшение. Они работают. Ставлю тысячу к одному, что они качают тебе в кровь гормоны всех видов.
– Почему ты так думаешь? – прищурился Стэгг.
– Прежде всего потому, что на это намекал Ячменное Зерно. Далее, потому, что ты феноменально быстро оправляешься после серьезной операции. Ведь как бы там ни было, а тебе в черепе пришлось сверлить две дырки, перерезать кровеносные сосуды, соединять кровоток пантов с твоим, и кто знает, что еще.
Стэгг набычился.
– Кто-то об этом очень пожалеет! Эта сучка Виргиния все устроила! В следующий раз как она мне попадется, я ее пополам раздеру. Надоело мне, что мной играют, как мячиком.
Калторп смотрел на него с тревогой, а после этих слов сказал:
– Ты сейчас себя нормально чувствуешь?
Стэгг раздул ноздри и стукнул себя в грудь кулаком.
– Раньше – нет. А теперь я весь мир могу снести одним щелчком. Только вот я голоден, как медведь после спячки. Сколько времени я был в отключке?
– Около тридцати часов. Как видишь, уже темнеет – Калторп положил руку Стэггу на лоб. – Тебя лихорадит. Не удивительно. У тебя тело горит, как печка. Строит новые клетки тут и там, бешено накачивая гормоны в кровь. Эта печь требует топлива.
Стэгг шарахнул кулаком по столу.
– Я еще и пить хочу! Просто горю!
Он стал колотить кулаком по гонгу, и весь дворец наполнился звоном. Как будто ожидая этого сигнала, в дверь вбежали слуги с подносами, уставленными блюдами и кубками.
Стэгг, наплевав на правила приличия, вырвал у кого-то из слуг поднос и стал закидывать мясо, картошку, кукурузу, помидоры, хлеб в бешено работающие челюсти, прерываясь только затем, чтобы залить еду водопадами пива. Соус и пиво текли ему на грудь и ноги, но он, хотя всегда был опрятным и соблюдал этикет, не обращал ни на что внимания.