Любовники. Плоть

– Ни в чем! – простонал он. – Все хорошо.
Она поставила стакан, взяла Хэла за руку и повела в спальню. Там она его усадила на кровать, ласково надавила на плечи, чтобы он лег, сняла с него туфли. Он не сопротивлялся. Расстегнув на нем рубашку, она погладила его по голове.
– Ты и правда нормально себя чувствуешь?
– Шиб. Могу задать взбучку всему миру – одной рукой, если другую за спину привяжу.
  
– Ладно.
Кровать скрипнула – это Жанетта встала и вышла из комнаты. Хэл стал погружаться в сон, но был разбужен ее возвращением. Она стояла над ним со стаканом в руке.
– Хочешь глотнуть, Хэл? – спросила она.
– Великий Сигмен, ты что, не понимаешь? – Ярость, будто пружина, распрямила его тело, он сел. – Ты не поняла, с чего меня мутит? Я эту дрянь на дух не выношу, меня от нее выворачивает! И ты мне ее суешь? Да что за идиотка!
Глаза у Жанетты распахнулись, кровь отлила от лица, и губы казались красной лунной дорожкой на белом озере. Ее рука задрожала, из стакана плеснуло на пол.
– Но я… – задохнулась она, – я думала… ты сказал, что нормально себя чувствуешь. Поэтому… я думала, что ты хочешь лечь со мной.
Ярроу застонал, закрыл глаза, лег, стараясь максимально комфортно поместить свое усталое тело в кровати. О Сигмен, неужели эта девушка воспринимает все так… буквально? С ней придется повозиться, им предстоят долгие, да, очень долгие часы обучения. Не выдохнись он сейчас до последнего предела, его бы шокировало ее открытое предложение – совсем как Алая Жена в «Западном Талмуде» соблазняла Предтечу.
Но он не чувствовал себя шокированным. И более того, тихий внутренний голос нашептывал, что она лишь высказала посредством грубых и непроизносимых слов то, что он в сердце своем планировал все это время.
Да, но вслух!!!
Его мысли разлетелись от звона разбитого стакана, он резко сел.
Жанетта стояла с перекошенным лицом, красивые губы тряслись, слезы бежали из глаз. Рука у нее была пуста, а на стене расплылось мокрое пятно, с которого на пол скатывались капли.
– Я думала, ты любишь меня! – крикнула она.
Он глупо заморгал, не зная, что сказать. Жанетта резко повернулась и вышла из комнаты.
Слышно было, как она прошла в прихожую, громко рыдая. Не в силах выдержать этот звук, он вскочил и бросился вслед за ней. Ему говорили, что комнаты звуконепроницаемы, но кто знает? Вдруг ее услышат?
Но в любом случае что-то она в нем сдвинула, и это следовало вернуть на место.
Войдя в прихожую, он увидел, что ее лицо стало белым как лист бумаги – белым и невыразимо печальным. Какое-то время он постоял молча, желая что-то сказать, но не мог подобрать слова, потому что никогда раньше не сталкивался с такой задачей. Гавайские женщины плачут редко, и лишь тогда, когда никто их не видит.
Он очутился рядом, положил руку на ее нежное плечо.
– Жанетта!
Она быстро обернулась, припала черными волосами к его груди, и произнесла, борясь с рыданием:
– Мне показалось, что ты меня не любишь. Что за невыносимая мысль! После всего, что со мной было…
– Ну, Жанетта… я же не… я не хотел…
Он замолчал. Признаться ей в любви? Он никогда ни одной женщине не говорил, что любит ее, даже Мэри не удостоилась этой чести. И ему ни одна женщина такого не говорила. А эта женщина – здесь, на чужой планете, женщина, которую можно лишь наполовину посчитать человеком, уверена, что он принадлежит ей телом и душой?
Он заговорил тихим голосом, и слова текли свободно, потому что он цитировал «Нравственные лекции АТ-16»:
– …и все создания с правильными сердцами суть братья. Мужчина и женщина суть брат и сестра друг другу… любовь разлита повсюду, но любовь должна проявляться в высшей сфере… и мужчина, и женщина должны праведно презирать животное поведение как нечто такое, что Великий Разум, Космический Наблюдатель пока не нашел возможным исключить из эволюционного развития человека. И настанет время, когда дети будут производиться на свет лишь силой мысли. Пока же мы должны признать секс необходимым лишь одной причины ради: ради детей…
ШЛЕП!
В голове зазвенело, темнота брызнула роем искр.
Он не сразу сообразил, что Жанетта, широко размахнувшись, ударила его ладонью по щеке. Она стояла над ним с прищуренными зло глазами, красный рот кривится в гримасе негодования.
Жанетта резко повернулась и бросилась в спальню. Он растерянно поплелся следом… она лежала на кровати, рыдая.
– Жанетта, ты не понимаешь…
– Фуа тю фе фу!
Он не сразу понял, а когда понял, покраснел. И разозлился. Схватив за плечи, повернул ее лицом к себе.
И вдруг услышал собственные слова:
– Но ведь я люблю тебя, Жанетта! Люблю!
И сам удивился, как незнакомо прозвучал собственный голос. Определение любви, вернее то, что она понимала под любовью, было ему чуждо. Если прибегнуть к тактильным сравнениям – это было слишком… шершаво. Его следовало бы отполировать до шелковистой гладкости, – и он знал, что Жанетта на это способна. Здесь, в его объятиях, лежала та, чья природа, инстинкт и воспитание были полностью устремлены в сторону любви.
Ярроу думал, что переживания этой жуткой ночи уже отболели в его душе, но сейчас, поскольку его решимость хранить молчание о происшедшем дала трещину, он вновь шаг за шагом прошел весь путь, и слезы сами хлынули из глаз. Три десятилетия – глубокий, глубокий колодец, и в нем накопилось слишком много слез.
Плакала и Жанетта, и просила прощения, что рассердилась на него, и обещала, что такое никогда больше не повторится. Он сказал, что ничего страшного. Они целовались снова и снова, как два ребенка, наплакавшихся вволю и любовью загасивших злость и ярость, и так, держа друг друга в объятиях, незаметно заснули.
  
Глава четырнадцатая
 
В девять ноль-ноль по корабельному времени Ярроу взошел на борт «Гавриила», все еще храня в ноздрях аромат утренней росы, выступившей на траве. Поскольку до совещания оставалось немного времени, он заглянул к Торнбою, историку-навруму. И небрежно спросил, знает ли тот что-нибудь о межзвездной миграции из Франции после войны Апокалипсиса. Торнбою приятно было продемонстрировать коллеге свои знания. Да, остатки галльского народа собрались после той войны в графстве Луара и создали некое ядро, могущее превратиться со временем в новую Францию.
Но быстро возникшие колонии Исландии – с севера и Израиля – с юга взяли Луару в клещи. Новая Франция оказалась в экономических и религиозных тисках. Ученики Сигмена накатывали на нее волнами миссионеров, высокие пошлины душили торговлю. И наконец группа французов, предвидя неизбежную абсорбцию и завоевание своего государства, религии и языка, на шести довольно примитивных звездолетах рванула в космос искать другую Галлию, вращающуюся вокруг какой-нибудь подходящей звезды. Шансов на такое везение было немного.
Хэл поблагодарил Торнбоя и пошел в конференц-зал. Там он говорил со многими, и почти у половины его собеседников, как и у него самого, в лице было что-то монголоидное. Они ведь все были англоязычными потомками гавайцев и австралийцев, выживших в тех самых войнах, что растерзали Францию. Их пра-пра… прадеды вновь населили Австралию, обе Америки, Китай и Японию.
Почти половина экипажа говорила по-исландски. Их предки приплыли с того сурового острова и быстро распространились по северной Европе, Сибири и Маньчжурии.
Примерно одна шестнадцатая часть экипажа своим родным языком считала грузинский. Их предки спустились с гор Кавказа и вновь населили обезлюдевшие места южной России, Болгарии, северного Ирана и Афганистана.
  
Конференция была памятным событием. Во-первых, Хэл переместился с двадцатого места по левую руку от архиуриэлита на шестое – по правую. И все благодаря ламеду на груди. Во-вторых, из-за смерти Порнсена возникли некоторые трудности. Гаппта сочли жертвой необъявленной войны. Всех строго предупредили о ночных летунах и других тварях, рыщущих после наступления темноты в Сиддо. Но прекратить ночной шпионаж – нет, такого предложения не было.