Первый день смерти

– Что случилось? – спросил один.
Одиссей стоял на коленях, пытаясь втолкнуть в рот Гомера спасительную таблетку.
– Вызывайте «скорую», кретины! – отчаянно крикнул Одиссей. – Старику плохо!
Но Гомеру уже не было плохо. Ему было хорошо. Широко открытые глаза смотрели в серое зимнее небо, сердце перестала грызть сверлящая боль. Рядом с ним валялась толстая денежная пачка, аккуратно перетянутая резинкой.
  
Одиссей встал, отряхнул с колен налипший снег и выругался сквозь зубы.
  
Глава 23
 
Дальнейшие события остались в моей памяти рваными клочьями. Что-то сохранилось, что-то оказалось утерянным безвозвратно, как стертая компьютерная информация. После того как Севка позвонил по мобильнику, мы молча сидели на снегу и смотрели в сторону деревни, где начиналась обычная утренняя жизнь. Не знаю, о чем думал Севка. Мне казалось, я наблюдаю происходящее не просто со стороны, а из другого измерения. Как будто одной ногой я ступила на запретную территорию, откуда нет пути назад.
Потом из памяти выпал солидный отрезок времени. Помню, что вокруг суетились какие-то люди, толкали меня, просили подвинуться, отойти, не мешать... Кто-то что-то спрашивал, дергал за рукав, но я ничего не отвечала. Не хотела или не могла.
Почему-то в памяти занозой застряло лицо незнакомой женщины в вязаном пуховом платке. Женщина совала мне под нос чашку, из которой шел резкий аптечный запах валерьянки, и уговаривала:
– Выпей! Сразу легче станет!
И при этом смотрела на меня с такой жалостью, что мне хотелось ее ударить.
Отвечать не было сил, поэтому я просто резко оттолкнула ее руку. Вода выплеснулась на снег мутным пятном. Женщина тихо ахнула и попятилась. Кажется, она меня испугалась. «Ну и слава богу! Меньше приставать будет!» – подумала я раздраженно.
Просвет – темнота. Просвет – темнота.
Когда я вернулась в реальность и огляделась, то уяснила, что нахожусь в незнакомом теплом помещении. Не знаю, где, кажется, в чьем-то доме. Возможно, у соседей.
– Который час?
Севка молча указал взглядом на настенные часы. Половина второго.
– Дуню увезли?
– Увезли, – ответил Севка.
Я внимательно посмотрела на него. За прошедшие несколько часов приятель состарился лет на сто. Глаза провалились в глубокие ямы, нос как-то странно заострился, губы стали тоньше и сложились в узкую бледную полоску.
– Ты плохо выглядишь, – сказала я.
Севка повернул голову. Незнакомые чужие глаза взглянули на меня из окопов, вырытых на лице.
Я провела рукой по щекам, словно пытаясь определить, как могу выглядеть после всего, что с нами произошло. Ничего не поняла и спросила у Севки:
– Я очень страшная?
Севка молча обхватил меня за шею и прижал голову к своему плечу. Я закрыла глаза. Как же хорошо ничего не видеть! Спокойно, уютно... Просидеть бы так всю жизнь.
– Что делать будем? – спросил Севка шепотом.
Я пожала плечами, не открывая глаз.
– Как он нас нашел? – снова спросил Севка.
Я хотела снова пожать плечами. Но тут меня поразила дикая мысль, и я резко выпрямилась.
– Не может быть! – сказала я, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом.
– Ты о чем? – не понял Севка.
Я посмотрела на приятеля. У меня было такое ощущение, словно я вдруг прозрела.
– Я звонила домой, Анне Никитичне. Вечером, когда в туалет выходила. Хотела узнать, что с Ирой.
– Но зачем?! Ты же ее ненавидишь!
Я ничего не ответила. Сложила руки на коленях, уставилась на них долгим взглядом.
– Ты сказала, где мы? – тихо спросил Севка.
– Сказала, – ответила я так же тихо.
– Деревню назвала?
Я тщетно пыталась проглотить комок в горле, поэтому отвечала каким-то неузнаваемым глухим голосом.
– Назвала. Чтобы они не волновались...
Подняла руки и закрыла лицо ладонями.
– Боже мой, – сказал Севка вполголоса. Резко отвел мои руки от лица, приподнял подбородок и заглянул мне в глаза. – Ты понимаешь, что это значит?
– Понимаю, – ответила я. Слезы размыли Севкино лицо, сделали его похожим на акварельную картинку, оставленную под дождем. – Выходит, это она?!.
Севка не договорил, а я не стала ничего уточнять. Теперь мозаика складывается в картинку. Теперь понятно, почему мамашка не стала ябедничать. У нее другой план.
– Значит, она действительно сама разрисовала стенку? – спросил Севка с ожесточением.
Я молчала.
– Но зачем?! Зачем ей все это?!
– Затем, чтобы я под ногами не путалась, – ответила я. – Она меня ненавидит. Дома убить меня сложно, к тому же начнется разбирательство. Вот она и устроила себе сердечный приступ, чтобы выжить нас из дома.
– И наняла маньяка? – продолжил Севка мою мысль. – Но откуда она его знает?! Откуда у твоей мачехи такие знакомства? Хотя нет, не бред. Предположим, твоя мачеха действительно хотела выжить нас из дома. Предположим, дальнейшие события в ее планы не входили. То есть убивать нас она не собиралась. Маньяку мы случайно попались на глаза. Но тогда...
– Тогда как он мог узнать, что мы в деревне? – договорила я.
– Причем на следующий день после твоего звонка домой, – дополнил Севка.
Я промолчала. Мной овладела такая усталость, что говорить просто не было сил.
Мы сидели, смотрели в пол и молчали. Громко щелкали настенные часы, словно отсчитывали оставшееся нам время. Молчание опустилась на наши плечи невыносимым грузом.
– Они все погибли из-за меня, – сказала я наконец. – Ванька, Маринка, Дунька... Как мне с этим жить?
Севка ответил не сразу. Взял меня за руку и сильно стиснул ладонь.
– Мы должны уехать, – сказал он через несколько секунд.
Я застонала.
– Бежать! Снова бежать! У меня нет сил!
– Мы должны, Уля, – настойчиво повторил Севка. – Мы должны выжить. Обязаны. Если это правда, мы докажем...
Он задохнулся от ненависти и не договорил.
– Как? – спросила я. – Как мы можем это доказать?
– Не знаю, – ответил Севка. – Пока не знаю. Но придумаю. Ты мне веришь?
– Нет, – ответила я, не раздумывая.
– Почему?
– Потому, что мы – жертвенные ягнята, – сказала я. – Нас отобрали из стада, и никуда нам теперь не деться.
Севка опустился передо мной на корточки и взял мои руки в свои.
– Уля, – позвал он. – Посмотри на меня.
Я оторвала взгляд от противоположной стены и взглянула на Севку. Глаза приятеля сверкали яростным блеском.
– Если мы ничего не докажем, то я ее убью, – сказал Севка очень просто. – Ничего больше мне не остается. Приеду к вам домой и перегрызу ей горло. Клянусь тебе.
Почему-то при этих словах у меня болезненно сжалось сердце. Мелькнуло смутное воспоминание: насупленные Дунькины брови, ее негромкий голос: «Клянись! Клянись, что если со мной что-то случится, ты ему глотку перегрызешь»! И мой ответ: «Клянусь».
– Клянусь, – повторила я вслух.
Севкины пальцы сжали мои ладони.
– Вот видишь, – сказал он. – Мы должны выжить. Просто обязаны.
– Да, – ответила я. Освободила руки, поднялась со стула и поторопила: – Мы должны уезжать! Он где-то поблизости.
Севка вскочил на ноги.
– Куда поедем?
– В город, – ответила я.
– И что потом?
Я покачала головой и ответила:
– Честное слово, не знаю. Но ты прав: мы не можем сдаться. Я Дуньке кое-что пообещала.
Через пятнадцать минут мы уже сидели в попутке, ехавшей в Москву. Снегопад усиливался, лобовое стекло то и дело залеплял густой белый покров. Водитель вполголоса чертыхался.
Чем ближе мы подъезжали к городу, тем плотнее становился поток машин. Водитель сбросил скорость до минимума, приткнулся в хвост длиннющей пробки и обреченно сказал:
  
– Все. Приехали. – И выключил мотор.
Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Севка наклонился ко мне и тихо позвал:
– Уля!
Я открыла глаза. Севка рылся за пазухой. Вытащил толстенькую пачку долларов, покосился на водителя и тайком протянул ее мне.