Освоение времени (СИ)

Стена, энергополе или что-то другое, что в том мире, в котором он родился и вырос, и наименования ещё не имеет? Впрочем, всего этого он не знал, и думать о том не хотел, а лишь старался придерживаться середины дороги.
Открытие временного канала вызывало в нём чувство раздражения и ревности одновременно. Его тяготила собственная ничтожность перед создателями канала. Известно же, дикарю всё одно, чем разбивать орех — булыжником или компьютером. Точно так же временем можно либо пользоваться, либо управлять им. Тогда получается, что простое использование времени для ходьбы в нём — это ступень дикаря, которому неведомо, что это и зачем, а потому берёт он от него самую малость, не требующую большого ума и знаний. Возможно, поэтому Напель так и не смогла его понять. Для неё время выступает, по всей вероятности, компьютером, а не булыжником.
Чтобы избавиться от пребывания в неприятном для него временном канале, можно было бы выйти на свою дорогу времени. Пусть там его поджидает Хем, но это его поле ходьбы, а не чужое искусственное образование. Он и пренебрёг бы им, если бы…
Если бы…
Пришедшая мысль заставила Ивана даже приостановиться, чтобы подробнее вспомнить детали своего высвобождения из клетки.
Из неё он подался чуть в прошлое, а когда его атаковал Хем, он и подавно углубился по оси времени назад. И во что-то упёрся… И всё-таки в реальном мире он отступил, по его представлениям, лет на тридцать. Если пространственными координатами он задавался сам, и они совпали с предположением, то с подвижками во времени случилась явная неувязка. Выходил он в реальный мир из прошлого, а на самом деле вышел ко времени недавнего его исчезновения. Гхор даже не успел расправиться с Эламами.
Напрашивался неприятный вывод — он был привязан к каналу, по которому время текло по своим законам и не подчинялось его расчётам.
Такая догадка, естественно, не придала ему уверенности в себе, растревожила.
Толкачёв почувствовал холодок, коснувшийся спины, хотя ночь стояла тёплая. Посмотрел на небо. Там ярко горели звёзды, собранные в знакомые созвездия. Но и такого не должно было быть. Ходьба во времени приучила его к изменению конфигурации расположения звёзд на ночном небосклоне. В таком дальнем прошлом, в котором он сейчас находился, созвездия не могли не измениться. А они сияют в вышине также, как в дни его нормальной человеческой жизни, когда он о ходоках во времени ещё не слышал.
Тогда, поскольку он находится не в своём времени, а в прошлом, здешнее звёздное небо ни что иное, как имитация. Тогда и смена дня и ночи — тоже имитация. Кто-то что-то включает и выключает? Днём загорается солнце-лампа, а ночью — искусственная картинка над головой подобная той, что демонстрируется в планетарии.
От подобных размышлений и выводов Ивану стало совсем неуютно. Ведь тогда, по всему выходит, его там, в его поле ходьбы, загнали в нечто подобное временному бредню или тралу. Не в том суть, как назвать. Недаром же ему почудилась сетчатая неуловимость в ближайшем прошлом. Она-то его и не пустила, когда он захотел оторваться от Хема.
Чтобы проверить свои догадки, он всё-таки стал на дорогу времени, и лишь реакция, выработанная годами на тренировках в спортивной школе и в армии, и разумная осторожность спасли его от объятий паукообразной машины. Она как будто поджидала его появления и уже крутилась, готовая выбросить щупальца. Впрочем, с другой стороны, могло быть и так — Иван наткнулся на Хема ещё в том времени для него самого, когда он готовил предыдущую попытку схватить ходока.
Так ли это было, иначе ли, но Толкачёв осознал одно: становиться на дорогу времени следует только на самой границе Прибоя, у самых поднятий гор неприступности, только тогда он может гарантировать себе неуязвимость от Хема, если, конечно, верить посланцу от Напель.
Но где находится эта граница? Как ни кратко Иван находился в поле ходьбы, однако отметил статику его картины: точно так же горы недоступности выглядели и во время избавления его из клетки.
Приходилось надеяться на какие-то ощущения, которые овладевали Эламом Шестым при подходе к Прибою. Вдруг и у него откроется в организме или в интуиции какая-либо заметная реакция предчувствия на приближение удара времени о Пояс Закрытых Веков, означающего Прибой времени… Или откат времени… Или…
 
Впрочем, как это явление не назови, но если оно есть для прибойников и для него самого, то всё едино — Прибой, откат, выброс…
И включат ли после ночи день?..
День всё-таки наступил, удивительно похожий на предыдущие: белые барашки неторопливых облаков, горячее, но не жгучее солнце на бледно-голубом небе и лёгкий, как выдох спящего человека, ветерок, задувающий с неопределённой стороны — то в разгорячённое лицо подует, то охладит затылок.
У самой дороги — неживая природа, имитация. Однако кто знает?.. Не хотелось проверять.
Иван шёл обычным размеренным шагом, выработанным ещё в армии, думал урывками и ни о чём интересном. То вспоминал друзей: по школе, армии, ходоков, — то считал шаги. Порой тоскливо окидывал взглядом дорогу перед собой — петляющая в зарослях (тоже, наверное, искусственных) бело-жёлтая лента. Ни конца ей, ни краю.
Зато начало у неё есть — двор, куда Хем притащил Толкачёва. Попавший туда человек, возможно, изолируется от реального времени. Но тогда этот двор — тот же самый отстойник, временная яма, своеобразная нора, где нет времени. Одним словом — небытие… А когда распахиваются ворота, то открывается временной канал, по которому с первого шага со двора начинается ускоренный бег в будущее — дни, месяцы, а то и годы остаются позади после продвижения на метр по этой дороге, ведущей к цели — Прибою…
Но тогда причём здесь Подарки?.. Подарочки!..
И он был таковым — Подарочком. Да вот сбежал. Пусть теперь ищут другого, не такого как он…
Незаметно Ивана охватило какое-то игривое, не к ситуации, настроение. Ему всё нипочём. Подумаешь, дурмы там какие-то вместе с пентами. Да плевать на них! И всякие-якие Пояса Дурных Веков… И Гхоры со своими палками…
Иван зашагал вразвалочку, вихляя задом, будто кому-то на показ, выставляя свою независимость и презрение. Через шаг приговаривал: Эх, эх, эх! — Рифмуя: — Повеселиться нам не грех… Наплевали мы на всех!.. Настало время для потех…
Ощущение такое, что впору бы сейчас подпрыгнуть, завизжать и свалиться куда-нибудь вниз, если было бы куда упасть. Хорошо бы в холодную воду…
Продолжалось такое весёлое и бесшабашное настроение недолго, шагов на двадцать. Так что Толкачёв даже не осознал необычности своего поведения. И когда он шёл уже совершенно развинченной походкой и выкрикивал подходящие междометия невпопад, то внезапно получил страшный, сокрушительный удар, казалось, по каждой клетке своего существа.
Его стало раздирать на части, затем переминать их в аморфное месиво — голова-ноги, лицо-спина — и, когда от него ничего не осталось целым и постоянным, с размаху стукнуло обо что-то твёрдое…
Мягкое месиво его существа — о стальную глыбу…
Иван потерял сознание.
Очнулся от монотонного гудения и укусов тучи комаров. Само небо от них казалось серым и подвижным. Болотный запах и влага под боком навели его на успокаивающую и приятную мысль — он просто находится на рыбалке. Сейчас подойдёт неукротимый в подобных делах и в выполнении всех ритуалов ловли рыбы Лёша Поканевич и наставительно оповестит:
— Чего лежишь? Поплавок уже видно, скоро клёв начнётся.
Значит, ночь кончается, темнота истончилась, а он, сидя у костерка, задремал, не заметив как это произошло, даже, невзирая на комарьё и повлажневшую от росы траву…
Первое же движение, чтобы отогнать кровопийц и подняться на, не прозвучавший ещё, зов Поканевича, вызвали нестерпимую ломоту в костях и мышцах, оттого он смог лишь боднуть траву и невнятно промычать:
— Чёрт возьми! Говорил… Я с кем-то подрался?.. Где я был вчера?.. М-м…
Не поднимаясь и не открывая глаз, пополз. Рука провалилась в глубокий бочажок с водой…