Отец на час. Работает спецназ (СИ)

Это не ребенок. Это кешбэк!..
— Ну пока, — разворачиваюсь, поглядывая на белого зайца в маленьких руках, и тянусь к ручке на ее двери.
Цешка хмурит смешные брови.
— Не пока, Владь, — назидательно мне говорит и грозит пальцем. — Тебе еще надо в глуппу зайти, ласписаться. И меня пелеодеть.
— А без этого никак? — морщусь, поглядывая на часы.
Серега с утра попросил заехать, а ждать Серега долго не будет.
  
— Никак, — вздыхает Маша, отдавая мне своего плюшевого зайца и выбираясь наружу.
Разглядываю пластмассовые глаза и пожеванный ревнивой собакой нос.
— Ну пойдем. Раз никак, — тоже вздыхаю.
На улице мелкая тут же тянется за своим зайцем и поправляет милипиздрическую сумку, перекинутую через плечо.
Деловая какая.
Вся в мать.
— Пойдем, Владь. Я тебе ласскажу здесь все, — заходит в свои владения. — Это плащадка, мы здесь гульяем.
— Ясно, — иду следом.
— А зимой с голок катаемся, зопу молозим.
— Чего? — усмехаюсь.
— Ой, — она поворачивается и зажимает рот крохотными пальцами. — Так няня говолила.
Господи, с кем ребенку приходилось работать?..
У двери останавливается. Ждет. Открываю перед ее кнопкой-носом, куда деваться?
— Здесь надо обувь снять. — Снова сует мне зайца. — А тебе можно бахилы.
Вставляю по очереди ноги в специальный аппарат. Вот до чего техника дошла! Помню, обувь снимал, когда еще за дочкой в детский сад приходил. Случилось это, правда, раза два за все время. Вечно то в наряде, то в командировке — не до того обычно было. Служба.
Пахнет здесь, кстати, вкусно. Детством и котлетами.
По светлому коридору в нашу сторону направляется женщина. Вроде бы приятной наружности. Только макияж отталкивающий, но, может, у них тут сегодня утренник?.. И она играет водяного, к примеру.
— Здравствуйте. — Если бы у нее было сорок зубов, я бы лицезрел все без стоматологического зеркала — вот такая у нее широченная улыбка. — Эм...
— Владислав, — сухо представляюсь.
Она сканирует мой внешний вид и особое внимание уделяет зайцу в руках. Будто бы умиляется.
— Разделась? — спрашиваю у Маши.
— Дя. Здлавствуйте, Валвала Серлгеевна.
— Здравствуй, Машенька. Ты… сегодня с кем? — играет черными тонкими бровями.
— Это мой Владь. Сейчас с ним буду ходить… Воспитатальньица, — шепчет мне, когда та скрывается за дверью группы. — У-у-у… Глымза.
— Маша! — пытаюсь быть строгим.
Там шумно — пиздец. Уши закладывает.
Осматриваюсь на предмет безопасности. На входе в детский сад сидит охранник, который даже документы мои не спросил. И хоть повсюду камеры, а на стене замечаю тревожную кнопку — этого вовсе недостаточно.
— Вот мой. С киской. — Маша в отличном настроении идет к шкафчику. — Я сейчас пелеоденусь. Ты пока ласпишись там, — кивает на письменный стол, расстегивая пуговицы пальто.
— Как скажешь.
Рассудительная какая.
Нахожу в списке Побединскую Машу, расписываюсь, а затем слежу, как она, сидя на полу, аккуратно складывает кофту и надевает белые колготки с вишенками. Мать явно на нее наговаривает, заработалась совсем, не видит дальше своего носа.
Расслабляюсь окончательно и складываю руки на груди.
— Застегни, пажалста, — Маша поворачивается ко мне спиной и убирает кудри.
Сажусь на корточки и тянусь к собачке на платье. Следом волосы поправляю.
— Спасибо, Владь. — Снова идет к шкафчику, шмыгая носом. — Сейчас еще ласчешусь.
Я заглядываю в группу. Там штук десять таких же, как наша, головорезов. Носятся по кругу, словно им механизм в одном месте завели.
— Нравится тебе тут, Маш?.. — скучающе спрашиваю.
— Да. Только меня Ломик обижает.
— Ломик? Это какой?
— У него волъосы темные, — Маша шумно дышит, пока застегивает лакированные сандалии с бантами. — И синяк на щеке. Это я поставила, — гордо вытягивается.
Разглядываю детей повнимательнее, пока не нахожу побитого.
— Очкарик?
— Оч-ка-лик, — Маша медленно повторяет, словно пополняя свой словарный запас.
Твою мать. Ну нет.
— В смысле тот, который в очках? — исправляюсь, но поздно. — Так давай поговорю...
— Не надо. — Маша закрывает шкафчик и разворачивается ко мне. Смотрит на меня глазами своей матери. — Я уже взлослая. Сама лазбелусь.
Задирает четырехлетний подбородок чуть ли не выше лба.
— Ну смотри. Давай тогда, до вечера, — прощаюсь как со взрослой.
Свобода!.. — вот что чувствую.
Одинокий хнык звучит как спусковой крючок.
— Владь!!! — слышу крик сзади и… следом такой силы трехэтажный рев, будто где-то неподалеку плотину прорвало.
Обернувшись, изумленно смотрю на Машу, заливающую раздевалку слезами. Нижняя губа надулась, рот приоткрыт. Зрелище не для слабонервных.
— Ой, Машенька. Снова плачешь? — выглядывает из группы абсолютно спокойная Валвала-стальные нервы. — У нее часто бывает, — говорит уже мне, приветливо улыбаясь.
— Не хочу! — орет только что рассудительный, счастливый ребенок.
— Все в порядке, — успокаивает воспитка. Главное — меня. — Вы уйдете, и она сразу успокоится.
Подхватив Машу на руки, тащит ее в группу, а я сощуриваюсь, пристально наблюдая.
— Не хочу в садик… Владь… Не хочу…
— Сейчас мы с тобой завтракать будем, — сюсюкает Валвала.
— Владь, хочу домой. Не хочу... Владь. Пожалста!
Не выдерживаю. Хрен знает почему.
Города брал. В Хасавюрте как-то месяц на одной воде держался. Все терпел, даже в плену, твою мать.
А тут ни хрена. Сердце дерет.
Залетаю в группу, отбираю дитя у воспитки и тащу обратно в раздевалку. Маша замолкает и только всхлипывает, пока пальто на нее натягиваю.
— Поехали.
  
Глава 10. Влад
 
— Что значит «она не захотела»? — шипит мадама в трубку.
Голоса на заднем плане стихают. Так, будто она выходит в отдельный кабинет и закрывает за собой дверь.
Обернувшись, рассматриваю все еще красное лицо, надутые губы и насупленные брови. Маша крепко обнимает своего тряпичного зайца и сладко дрыхнет.
Машину обойти не успел — она уже в отруб. Настрадалась, бедная.
— Ну, так что? — напоминает о себе начальница.
— Я просто не смог, — признаюсь в срыве операции. — Маша верещала так, будто я продавал ее в Бангладеш.
— Боже. Какой еще Бангладеш?
— Это страна такая в дельте рек Ганг, Мегхна и Брахмапутра, — даю географическую справку. — Практически со всех сторон окружена Индией. Является самой густонаселенной, на один квадратный километр там больше тысячи человек. И детям там непросто…
— Владислав Алексеевич, зачем вы это мне рассказываете? — снова сквозь зубы произносит начальница.
— Так вы сами спросили… про Бангладеш.
Она часто дышит.
Очень часто…
Наводит на мысль…
— Быстро верните Машу обратно в сад, Отец, — угрожающим тоном требует.
— Как я это сделаю? Она спит.
— Что значит «спит»? Включите видеосвязь! — рявкает.
Да твою мать.
Нажимаю на кнопки и зависаю — челюсть отваливается, потому что начальница вместо кружев надела белый пиджак, а вот губы…
Губы она накрасила ровным ярко-красным.
В анабиозе провожу какое-то время.
Молча наблюдаю, как Тореодоровна, словно рыба на берегу, хватает воздух и шлепает губами, будто задыхается. Не сразу понимаю: это вовсе не глюк, это я случайно отключил звук. И пусть так было идеально, но приходится воротить голос начальницы обратно.
Жму на перечеркнутый рупор.
— Вы издеваетесь? — глядит на меня горящими глазами.
— Нет, простите.
— Где Маша?
— Вот, — показываю и снова навожу камеру на себя. — Говорю же — спит.
Смотрим друг на друга. Федерика вдруг смущается.
— Я вас предупреждала, что она бывает капризной. — Поправляет волосы.
  
— Капризная — это когда ребенок ногой топает, а она орала так, будто ваша средняя дочь привела ее на сеанс экзорцизма.
— Владислав Алексеевич, вы преувеличиваете. Маше четыре года. У нее слабая психика.