Отец на час. Работает спецназ (СИ)

Я не музыкант. Обычный русский мужик, далекий от искусства. «Рамштайн» уважаю, потому что громко и серьезно звучит, и «Любэ» — на службе, за неимением первого, просто терплю, так сказать.
— Мы заблудились в лесу, — сообщает Леон. — А я под утро угодил в старый охотничий капкан. Ногу… разорвало!..
— Прямо-таки разорвало? — опускаю внимательный взгляд. — Ц-ц-ц…
— Там кровищи — лужа целая, — говорит один из подельников — самый рыжий.
  
Третий носом шмыгает, вот-вот разревется. Малой совсем. Лет тринадцать навскидку. Волосы торчком, нос крючком, сопли пистолетом.
— Ну е-мое. Идиоты малолетние!.. — зло цежу.
«Пиздюки тупоголовые», — это про себя. Цензура.
— Мы промываем, промываем, а кровь все не заканчивается. Рана капец какая глубокая, там шить надо, — продолжает повествовать рыжий.
— Не надо, — на удивление стойко отвечает Николаев сын. Даже на Федерику становится похож. Губы — точно ее — поджимает. — Ниче мне не надо.
— Чем промывали-то, спасатели?
— Водой, — Леон отвечает серьезно. — Колодец во дворе нашли. Заваленный был, но вода там чистая. Пили из него.
— Ладно хоть козленочками не стали, — хмурюсь.
Рыжий отпускает смешок, Малой шмыгает носом. Леон-Александр раздраженно закатывает глаза. Вылитая мать, когда она видит, что очередную сигарету закуриваю.
— Эх вы, — качаю головой и поднимаюсь с баяна, стягивая ветровку. — Кто ж водой раны промывает? И чему вас только на ОБЖ учат?
— Как телевизор тушить, — мелкий жалобно всхлипывает.
— И про… искусственное дыхание еще, — рыжий добавляет. — Рот в рот.
— Вот этого не надо, — воздух рукой разрубаю. — Щас запрещено!..
Склонившись над полусидящим-полулежащим Побединским, разматываю тряпку и аккуратно ее приподнимаю. Фиксирую ногу под коленкой, чтоб не дернулся, а он и не думает вроде. Терпит.
Рана действительно глубокая, еще и рваная.
От пальцев до самой лодыжки расхерачило и уже потемнело.
— Сухожилия-то не повредил? Идти сможешь? — прищуриваюсь, разминая пятку.
— Ай…
Леон стискивает зубы и смотрит мне в глаза. Повзрослел за лето, наглость с лица спала и щеки заодно увела.
Худой, как велосипед, стал, на папкиных-то харчах.
— Вроде могу, — пожимает плечами. — Сюда же как-то дошел.
Кивнув, пристально оглядываю остальных пацанов.
Кроме комариных укусов, ничего не замечаю. Свою ветровку с капюшоном отдаю самому мелкому. Судя по тому как трясутся — замерзли все трое, поэтому выбираю по возрастному принципу. Чтоб честно.
— Пойдемте уже. До машины часа три топать. Тебе — все пять, — обращаюсь к Леону. — Что вам в лагере-то не сиделось?.. Гамадрилы...
— Устали отжиматься, — расстроенно делится рыжий. — Еще и бегать заставляют.
— Пот экономит кровь — истина такая военная, — запечатываю рану тугой повязкой из какой-то старой скатерти. Я их так на войне наделался, что могу и с закрытыми глазами вязать. — На своем опыте прочувствуешь. Поотжимался бы, побегал — был бы целеньким. Поспал подольше да поссал поменьше. Делов-то.
Пацан зубы сжимает, но молчит.
Хороший знак: не скулит, не ноет, как некоторые.
— Пакет бы тебе, — хмурюсь, протирая ладони остатками скатерти, чтобы очистить их от крови. — Дождь если пойдет — худо тебе идти будет.
— А я там видел пакет. Сейчас. — Малой убегает и возвращается с прозрачным кульком. Ветровку мою придерживает, как юбку. — Такого хватит?
— Давай-ка. Хватит ему, — тут же завязываю. — Пойдемте уже. Там… еще батя твой. Сейчас богу душу отдаст, так натерпелся.
— Я не пойду, — Побединский-младший останавливается как вкопанный и округляет глаза.
— Куда ты денешься? — смеюсь, похлопывая его по плечу. — За свои поступки надо отвечать, Лев. Пошли давай.
Вот Лев — да. Ему больше подходит.
Леон все-таки как-то по-бабски вычурно.
— Он разорется на меня.
— Что есть, то есть, — морщусь, предвкушая концерт. — Но это лучше, чем сгнить здесь от заражения крови. Тебе укол нужен и рану зашить. Так что потерпишь, не сахарный.
На улицу выходим друг за другом.
Я — последний.
Сигарету закуриваю.
Можно расслабиться, нашли.
— Идет-плывет. Ни стыда, ни совести, — срывается пианист на сына. — Отец его по лесам, по полям должен бегать искать. Только о себе думаем, да?.. А я репетицию пропустил, между прочим.
Леон равняется с отцом, обходит его и пытается устоять от резкого, обидного тычка в спину. Рыжий от этого пугливо смотрит по сторонам, Мелкий рыдать начинает, а нам их еще по лесу тащить. Как бы вовсе не расклеились!
Пока папаша продолжает гундосить, а молодежь вялообразно хромает к лесу, выдуваю дым в серые облака.
— Завались, а?.. — рявкаю, обгоняя. — Воспитатель хренов.
Смотрит зло, но совету внимает. Молчит громко.
И правильно.
— Я первый иду, — бодро опережаю беглецов и убиваю комара на шее. — Остальные за мной. Ты тоже не задерживайся, — грубовато обращаюсь к Леону. — Скоро дождь будет.
— Как вы это поняли, Владислав Алексеевич?.. — задает вопрос в спину. Еще и с таким пиететом.
Оборачиваюсь и смачно затягиваюсь воздухом, а потом и сигаретой.
— Пахнет дождем. Сам не чувствуешь?
— Нет, — на полном серьезе принюхивается Леон снова и снова.
Парни переглядываются изумленно, а я качаю головой и отправляюсь дальше в путь.
— Погоду я с утра посмотрел... по интернету.
Смеются хором и топают теперь бодрее.
— Совсем шуток не понимаете. Молодежь, е-мое…
  
Глава 45. Влад
 
До машины добираемся сложно и долго. Все потому, что Льву реально тяжело идти. Он делает это стоически, превозмогая боль, но никак не показывая. Наверное, именно в этот момент я начинаю по-настоящему уважать пацана, окончательно убедившись, что он нормальный.
После небольшого дождя в воздухе стоит насыщенный аромат свежести, над нами раскинулись густые кроны деревьев, а сквозь листву пробиваются лучи августовского солнца. Если бы не ситуация, даже кайфанул бы от такой прогулки по лесу.
Жаль, что все неладно.
Поврежденная нога ближе к середине пути опухает, а из раны сочится не то кровь, не то серозная жидкость.
Приходится остановиться, чтобы обновить повязку.
Побединский начинает осознавать серьезность случившегося и как-то враз стихает. Больше не ноет и не ругает сына, а даже снимает с себя майку, чтобы было на что сменить грязную скатерть.
Последние метров восемьсот не выдерживаю — подхватываю Льва на руки и несу к машине. Он стискивает зубы, шумно дышит, но не возражает. Замечаю, что трясется, видимо, у него начинает жар.
Оказавшись на заднем сиденье моего автомобиля, даже вежливо благодарит.
Как только появляется мобильная связь, сразу звоню Федерике, но телефон у нее выключен. Серега признается, что дамочка с самого утра укатила на работу.
Стискиваю зубы и обещаю надавать ей по заднице. Обязательно по голой. Чтоб и ей побольнее, и мне поприятнее.
Говорил же: слушайся Азиата.
Бабы, твою мать.
Дальше затягивает круговорот, поэтому обо всем забываю. Мы добираемся до лагеря, передаем сбежавших бойскаутов руководству, потом везем Льва в больницу. И здесь роль Побединского оказывается просто неоценимой, потому что он — отец.
Он отец, а я никто.
Так, мимокрокодил… пока.
На рану накладывают семь швов, врач выписывает рецепты на препараты и дает поручение медсестре поставить все необходимое. Хочется настоять, чтобы парень остался в больнице хотя бы на ночь, но он категорически отказывается.
Когда подъезжаем к дому, солнце уже клонится к закату. Машины Федерики на парковке нет.
Хмурюсь.
— Пойдем, сынок, — Побединский небрежно мне кивает, выходит из машины и открывает заднюю дверь.
  
Его автомобиль припаркован у забора.
— Ну, — поторапливает сына. — Поедем уже…
Я постукиваю по рулю, оборачиваюсь и внимательно разглядываю Льва, снова крепко сцепившего челюсти, как в больнице.