Аэропланы над Мукденом

Самохвалов порскнул по мостовой, размахивая тощей рукой в своем непривычном глазу английском пальто и вскрикивая «извозчик! извозчик!», а отставной изобретатель уставился на записку с адресом. Обреченно вздохнув, контр-адмирал выбил трубку и двинулся по набережной и далее по Невскому в сторону Обводного канала, уворачиваясь от брызг из-под колес проезжающих экипажей. У него не нашлось лишних денег даже на конку.
    
Глава 2
 
27-30 марта 1889 года. Санкт-Петербург, Красное Село
 
Следующий день оказался на удивление солнечным и безветренным. Впрочем, отставного контр-адмирала, прожившего здесь много лет и привыкшего к переменчивости питерской погоды, кажущееся ее улучшение не могло ввести в заблуждение. Он прекрасно знал, что назавтра, а то и к вечеру, хляби небесные способны преподнести очередной мокрый сюрприз.
Оставленный Самохваловым адрес принадлежал крепкому особняку на Васильевском острове. Каждый раз, перебираясь через Дворцовый мост, старый моряк наслаждался контрастом с левобережьем Невы. Там — гулкие колодцы дворов, зажатые домами прямые улицы со сплошной мостовой от стены до стены, безжизненное царство камня, кое-где перерезанное рукавами речной дельты. Люди и лошади казались чужеродным слоем, беспорядочно намазанным на гранитный остов великого града Петрова. На васильевских линиях зелени чуть больше, ближе к Финскому заливу чуется запах моря, на горизонте возвышаются корабельные мачты, а землю занимает упорядоченный припортовый хаос. На седьмом десятке трудно менять привычки, сформированные в зрелые годы. Можайский помнил качающийся настил квартердека, брызги на стекле нактоуза, хлопанье серых парусиновых полотнищ, угольную копоть машины, а потом — зеленые бескрайние поля северной Малороссии и Вологодчины, где он провел столько лет и где вплотную подошел к идее снаряда тяжелее воздуха. Здесь, на северо-западе России, он гораздо лучше себя чувствовал не в городе, а в Красном Селе. Там на глазах вырастало его детище, которому он отдал гораздо больше сил, энергии, времени, да и, пожалуй, любви, нежели сыновьям.
Присутствие зелени у самохваловского дома обозначал палисадник, содержащий ряд куцых кустиков и, очевидно, газон. Без листвы и травы полоска живой природы выглядела по-мартовски мрачно, что никак не смущало воздухоплавателя, который с невероятно серьезным видом восседал на крыльце, делово черкал на листиках бумаги и раз в секунд тридцать с силой кидал мелкий камушек в толпу голубей. Когда сизари всполошенно взлетали ввысь, экспериментатор бросал на место прежнего птичьего выпаса энное количество хлебных крошек из растерзанной булки и продолжал наблюдать.
— Доброго здоровья, Александр Федорович! Пристраивайтесь рядом.
Контр-адмирал молча пожал Петину руку. Голуби, успокоившиеся после каменного гостинца, снова начали слетаться к дармовому угощению. Самые активные пикировали к кормушке, при приземлении выворачивали крылья, тормозя ими в воздухе, и садились точно к еде. Опоздавшие особи делали планирующий круг, выбирая наиболее хлебное место из оставшихся.
Петр слез с перил, вооружился Т-образной штуковиной с блестящим верхом, снял крышку с деревянного ящика, украшенного гордой надписью Kodak, и стал дожидаться наиболее выразительного голубиного виража. Можайский, прежде не видевший фотосъемки с магниевой вспышкой, на минуту ослеп. Он тер глаза и слушал Петюнин треп.
— ...С воронами лучше было. Размах крыльев, почитай, раза в полтора болыпе-с. Но дворник, ирод окаянный, утром собаку уволок. Где, скажите на милость, я найду еще одного дохлого пса?
— Тухлую говядину они также откушают, — заметил моряк, которого начала забавлять непосредственность молодого (по сравнению с ним) естествоиспытателя. — Если не изволите брезговать, что под окнами вашего дома падалью несет.
Петр Андреевич тем временем презентовал голубям остатки булки, сгреб фотокамеру и пригласил Можайского в дом.
— А вы побрезговали генеральским чаем. От моего не откажетесь? Распоряжусь подать его в кабинет.
Если зал, который скромно именовался кабинетом, и уступал площадью обители начальника главного штаба, то не намного. Зато обстановка отличалась разительно. Здесь не было императорского портрета, да и места ему не нашлось бы. Все стены, потолок, столики и даже часть пола занимали фотографии птиц, летательных аппаратов, чучела и их фрагменты, воздушные змеи, макеты, чертежи, книги. Зайдя в Петино святилище, контр-адмирал догадался, что уборщица под страхом смерти не допускается в сей храм воздуха.
Увидев знакомые очертания, Можайский приблизился к модели собственного снаряда. Вот и военная тайна — любой интересующийся штатский может узнать практически все про будущий армейский аппарат.
Сдвинув на столе кучку барахла, отставной моряк водрузил туда саквояж.
— Благодарствую. Среди французских публикаций я нашел замечательно остроумные идеи.
— А как у вас с английским, Александр Федорович?
— Хуже. В британских портах мог изъясниться, не более.
— Это поправимо. Могу перевести самые интересные заметки. А по-немецки, увы, и я — нихт ферштейн. Но, судя по картинкам, германцы не додумались, ни до чего оригинального. Прошу осмотреться, я на минуту — проявить фотопластинку.
К моменту, как Петр вынырнул из глубин своего царства, вытирая руки пятнистой от реактивов ветошью, прошло гораздо больше минуты, чай давно остыл, однако контр-адмирал потерял счет времени и продолжал разглядывать собранные здесь богатства. Чтение вырезок из саквояжа и коллекция новоявленного коллеги убедили его — он отстал от жизни. За долгие годы работы над снарядом он лишь вскользь просматривал сообщения о попытках других конструкторов, вычленяя главное — на моторном аппарате тяжелее воздуха покуда никто не полетел. Самохвалов начал с того, чему Можайский посвятил несколько месяцев в середине далеких семидесятых — с изучения и обобщения достижений и ошибок предшественников. Что же, и ему возвращаться назад, к исходной точке? Поздно.
Усевшись за обширный письменный стол и сложив руки на стопке кожаных папок — свободного пространства на столешнице не наблюдалось, — хозяин кабинета продолжил, будто прервался секунду назад:
— Французы и англичане наэкспериментировались вплоть до доказательства следующих фактов. Во-первых, пилотируемый полет на аппарате тяжелее воздуха возможен. Во-вторых, аппарат должен иметь неподвижное крыло или несколько друг над другом для создания подъемной силы — всякие махолеты или, по-французски, орнитоперы слишком сложны для передачи усилия от двигателя. В-третьих, механический двигатель с малыми крылышками на валу наподобие архимедова винта дает достаточное горизонтальное усилие для движения аппарата и набора скорости, при котором подъемная сила крыла оторвет его от земли.
— Так точно. Это было известно еще к 1880 году, когда я проектировал снаряд.
— С тех пор испытатели продвинулись в изучении полета птиц. Я тоже, как видите, усердствовал немало, о своих выводах расскажу позднее.
— Петр Андреич, поверьте, в наблюдении за птицами, особенно морскими, я также провел немало часов. Человек взлетел на воздушном шаре — такого не было в природе, оснастил корабли паровыми машинами: все его успехи от придумки нового, чего Бог до нас не сотворил.
— Искренне согласен, коллега. Иначе я бы тоже ломал голову над машущей конструкцией. Но парящая птица подчиняется тем, же воздушным законам, что и рукотворный аппарат с неподвижным крылом. Птицы да летучие мыши — пока наши единственные учителя. Кстати, о мышах. Они летают гораздо хуже и не способны к планирующему полету. Насекомые и птичья мелочь — тоже. Почему? Крупные пернатые хранят секрет, который нам с вами предстоит раскрыть. Итак, Александр Федорович, вы со мной?
  
— Не знаю, молодой человек. Полагаю, мы и дальше сможем обмениваться идеями, но каждый будет строить свой аппарат.
— Кстати, давайте проведаем ваш снаряд. Если можно, конечно. Он по-прежнему в Красном Селе?