СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ)
И всё. Приплыли. Никакие отмазки про «журналы» меня уже не спасут.
То есть, майор должен сдохнуть, по-любому. Теперь следующий вопрос — как это сделать? Прежде чем придушить гниду, я кровь из носа обязан вытрясти из него всю информацию о Крестовском.
Дождаться, пока спецы Назарова отчалят на встречу, пойти туда, обогнать их, перехватить Мельникова и закрыть вопрос?
Нет. Хрень полная. Я мысленно отвесил себе оплеуху. Не тупи, Волков.
Зачем лезть в засаду, которую устраивает контрразведка⁈ Там же не только фальшивые диверсанты будут. Назаров по-любому оцепит периметр. Под каждый куст посадит бойца СМЕРШа с автоматом. На всякий случай. Если с «диверсантами» что-то пойдёт не так.
Нет. Идея совершенно идиотская. Это я с усталости такую чушь придумал.
Мельников просто не должен дойти до места встречи. И не должен попасть в руки контрразведки. Прехватывать его нужно здесь, в Свободе. Я же знаю, кто именно предатель. Дело за малым — выяснить его место дислокации.
Такие птицы высокого полета не спят в земляных блиндажах. Их селят в «красной зоне» Свободы. В добротных, уцелевших избах, поближе к штабу фронта, под охраной. В принципе, квадрат поиска не особо большой. Да и потом, Котов должен знать, где устроилась московская комиссия.
У меня есть время до вечера. Сейчас я высплюсь, восстановлю силы. Это реально важно. А потом… Потом займусь майором.
Встреча назначена в три часа ночи. Значит, он покинет свое жилище где-то в час или в два, чтобы пешком, скрытно, добраться до обозначенной. По-любому явится туда раньше диверсантов. Заляжет где-нибудь и будет наблюдать.
Ну… Я бы сделал именно так.
Да… Решено. Перехвачу его возле дома. Тихо, без шума. Загоню ствол под ребра, отведу в какое-нибудь подходящее местечко. В заброшенный сарай или в глухой овраг. Задам парочку вопросов.
Как они связываются? Какая готовится «Акция»? Что известно майору о личности шизика? Кто еще в штабе работает на Пророка?
А вот потом — ликвидирую сволоту. Окончательно. Спрячу труп так, чтоб не нашли.
Я глубоко вдохнул сырой, холодный воздух. В голове прояснилось. Напряжение начало медленно отпускать.
— Слушай, Леха…
Карась нарушил молчание. В его голосе прозвучали интонации, подозрительно похожие на волнение. Хотя старлей пытался скрыть это за напускным равнодушием.
— А ты… в Золотухино когда был… Елену Сергеевну видел? Как она там после той ситуации с Лесником?
Я мысленно вздохнул. Честно говоря, очень сильно задолбался врать, выкручиваться, скрывать правду. Но другого варианта нет.
— Видел. Нормально всё с ней, Миш. Злая только, как черт. И уставшая. Сказала, чтобы мы со своими диверсантами к ней больше не совались. Оперирует без передыху.
— Мммм… — Старлей помолчал пару минут, а потом снова спросил, — Слушай, давай как на духу. Она тебе тоже приглянулась? Просто я что подумал… Как с Пророком разберемся, хочу встретиться с ней… Не знаю… Пригласить, может, на прогулку. Но если тебе Елена Сергеевна в душу запала… Давай сразу решим…
Я чуть не споткнулся на ходу. Вот мне только этих душевных бесед не хватало.
— Миша, думаешь сейчас подходящий для этого момент?
— А чего нет-то? — Карась небрежно дернул плечом. — Сразу порешаем между собой да и все. Не хочется камень за пазухой носить. Нам еще работать, врагов ловить…
— Нечего решать, — ответил я резко, — Нравится тебе Скворцова — ухаживай. Мне точно нет до нее дела.
Естественно, это была брехня. Конкретная.
Есть дело. Очень даже. Скворцова меня крепко зацепила. Факт. Я вполне здраво оцениваю то волнение которое появляется в ее присутствии. Но…
Что я могу предложить Елене Сергеевне?
Меня в любой момент убьют. Причем не только враги, но и, возможно, свои же товарищи. Либо… Черт его знает… Опять что-нибудь произойдёт. Исчезну, сознание отключится, вернусь в будущее. Последнее, конечно, маловероятно, но я уже ничему не удивлюсь.
Нет. Портить Скворцовой жизнь сомнительным романом — некрасиво неправильно. Пусть Карась пробует. Вон его как колбасит. Даже решился на откровенный разговор.
— Ну хорошо, — заметно обрадовался Мишка, — А Лизавета? Как она? Говорил с ней о тех уколах?
— Говорил, — я криво усмехнулся, покачал головой. — Девчонка со страху эти флаконы в выгребную яму выбросила сразу. Ни с кем ничего не обсуждала. Испугалась, что за неучтенные медикаменты спросят. Скворцова тоже ни сном ни духом. Так что девчонки чистые. Никто за ними не охотился. Тот гад, что гранату кинул, просто следы Лесника зачищал. А то, что в списке Золотухино и «ликвидация» написаны… это относилось к Федотову.
Опять ложь. Если когда-нибудь Карась узнает, как часто и как много я ему врал, он мне точно голову открутит.
Мишка окончательно расслабился, даже повеселел.
К счастью, мы уже подошли к месту где живут опера, и Мишка прекратил все эти дурацкие разговоры.
Наш блиндаж находился на отшибе, на склоне оврага. Снаружи его выдавала только труба-буржуйка, замаскированная еловыми лапами, да тяжелая дубовая дверь, обшитая старым войлоком.
Мы спустились по скользким глиняным ступеням. Карась рванул дверь на себя.
Внутри было сумрачно. Только в углу коптила самодельная лампа-гильза, отбрасывая на стены пляшущие тени. Вдоль бревенчатых стен шли широкие дощатые нары. На двух из них, укрывшись шинелями, храпели двое незнакомых мне оперов.
— Перво-наперво — смыть с себя всю эту грязь, — Карась стянул портупею и бросил ее на свободный топчан. — Я сейчас дневального пну, пусть подменку организует и воды натаскает. А то мы смердим ужасно.
Карасев развернулся, снова вышел на улицу. Через десять минут вернулся с двумя ведрами, полными воды. Следом за Мишкой топал боец. Он тащил еще одно ведро и сложенную чистую форму.
Мы растопили железную печку-буржуйку сухими щепками. Огонь весело загудел, пожирая дрова. На раскаленную чугунную плиту поставили одно ведро — чтобы хоть немного согреть воду.
Карась бросил мне кусок жесткого, темно-коричневого хозяйственного мыла. Оно воняло щелочью и почему-то псиной. Но этим точно отмоешь всё — от болотной жижи до пороховой гари.
Дождались, пока вода немного согреется, вышли на улицу. Поливали друг друга из помятого ковшика. Вода по итогу все равно была холодной, но вместе с грязью уходила и та свинцовая усталость, что давила на плечи.
Смыли сажу, копоть, чужую кровь. Грязную форму сложили в кучу.
— Оставим в блиндаже. Завтра заберут, — пояснил Мишка, ожесточенно растираясь жестким вафельным полотенцем до красноты. — Тут на окраине прачечный отряд стоит. Бабы местные в огромных чанах над кострами форму варят с щелоком да золой, потом на досках отбивают. Любую грязь выводят, гимнастерки аж хрустят потом.
Натянули свежее, сухое исподнее. Затем чистые, хоть и застиранные гимнастерки, галифе. Ткань пахла дымом, но после болотной вони это было даже приятно.
— А теперь — жрать, — безапелляционно заявил Карась.
Мы спустились обратно в землянку. Он порылся в бездонном сидоре под нарами. Извлёк на свет божий две пузатые банки американской тушенки по ленд-лизу, завернутый в тряпицу шмат белого сала с розовыми мясными прожилками и половину буханки черного хлеба. Паек у контрразведки фронта был хороший, тут грех жаловаться.
Банки с тушенкой вскрыли и поставили прямо на плиту буржуйки. Очень быстро по землянке пополз запах разогретого мяса с лавровым листом и черным перцем. Живот тут же свело судорогой. Я не ел нормально уже хрен знает сколько времени.
Через десять минут мы уже сидели за небольшим столом, сооружённым из огромного пня, и молча черпали тушенку алюминиевыми ложками прямо из банок, заедая ее толстыми кусками хлеба. Запивали всё это обжигающим, черным как деготь чаем из закопченного чайника.
Это была самая вкусная еда в моей жизни. Ни один ресторан в двадцать первом веке не сравнится с банкой горячей свиной тушенки после нескольких суток метаний по лесам, полям, после ловли диверсантов.