СМЕРШ – 1943. Книга вторая (СИ)

Фашист медленно, плавно начал поднимать ствол, выцеливая широкую спину склонившегося над мотором Сидорчука. Еще секунда, и он нажмет на спуск. Думаю, второй уложит Карася.
Я вскинул руку. Времени на точный расчет не было — дистанция, кустарник и темнота не позволяли.
Выдох. Два коротких нажатия на спуск. ТТ жестко дернулся в руке.
Выстрелы слились в один оглушительный «Бах-бах!». Я целился в немца, но сознательно взял чуть правее, в плечо. Надеялся вырубить, не убить наповал.
  
Грохот разорвал ночную тишину, больно ударив по барабанным перепонкам.
Диверсант истошно вскрикнул — пули нашли цель. Он выронил автомат, покачнулся, не удержался на ногах и тяжелым, нелепым кулем покатился вниз по склону, с треском ломая сухие ветки, сминая кустарник.
— Немцы!! — заорал я во все горло.
Теперь можно. Фашисты не ожидали удара с моей стороны, поэтому растерялись. Утратили преимущество внезапности.
Я тут же перекатился в сторону. Уходил с засвеченной выстрелами позиции. Упал плашмя в сырую, ледяную грязь.
В следующее мгновение ночной лес взорвался шквальным ответным огнем.
Темноту прошили яркие, злые пунктирные линии трассирующих пуль. Сухой, стрекочущий треск сразу трех немецких автоматов слился в один сплошной, оглушительный гул. Огневой мешок захлопнулся.
Даже после того, как их присутствие было обнаружено, фашисты не собирались сваливать. А значит, им по какой-то причине надо нас уничтожить.
Пули с осиным шипением начали косить камыш прямо над моей головой. С мерзким чавканьем впивались в мокрую землю, обдавая лицо ошметками глины. Звонко, как кувалдой по наковальне, били по металлу кабины «полуторки». Деревянные борта кузова затрещали. С жалобным звоном осыпалось разбитое лобовое стекло, окатив Карася стеклянным крошевом.
— Твою мать! — взревел Мишка.
Старлей тяжело рухнул за массивное переднее колесо, чудом избежав пули. Укрылся за толстой резиной и металлом ступицы. Одновременно выхватил из кобуры свой ТТ.
Сидорчук, не растерявшись ни на секунду, рыбкой нырнул прямо под машину, за массивный картер двигателя. Самое надежное укрытие от пулевого дождя в данной ситуации — крепкий блок мотора.
Вспышки выстрелов на холме четко выдали расположение врага. Их оставалось трое. Четвертый корчился внизу, в овраге, оглашая лес стонами. Его оружие осталось валяться наверху.
Но легче пока один черт не становилось. Двое активных стрелков давили нас с флангов, третий лупил по центру.
Они действовали предельно профессионально. Не палили на зажатом спусковом крючке, а били короткими, выверенными прицельными очередями по три-четыре патрона. Прижимали нас к земле, не давая поднять головы.
— Справа! — крикнул я, быстро перекатываясь на новую позицию. Снова вжался в грязь.
Очередная пуля с пугающим хрустом ударила в ствол старого дерева. Меня щедро обдало колючими щепками и содранной корой. Я огрызнулся несколькими быстрыми выстрелами на вспышку справа. Впустую. Только патроны потратил.
— Лейтенант! Живой⁈ — заорал Карась из-за колеса машины.
Раздался громкий выстрел его ТТ.
Бах! Бах!
Мишка палил наугад, пытаясь хоть как-то сбить темп вражеского огня.
— Живой! Дави их! Одного оставь! Нам «язык» нужен! — крикнул я, чувствуя, как ледяная жижа пропитывает гимнастерку на животе.
Ситуация складывалась паршиво. Хуже не придумаешь. Классический тактический капкан. Мы находились в низине, на открытом пятачке, практически как на ладони. Тут даже темнота не спасет.
Немцы — на возвышенности, среди деревьев, имея идеальное укрытие и преимущество высоты.
У них скорострельные автоматы, создающие высочайшую плотность огня. У нас — два пистолета с ограниченным боезапасом. Винтовка Сидорчука осталась лежать в кабине, и добраться до нее под таким обстрелом — равносильно изощренному самоубийству.
Надо было прорываться. Жестко. Нагло. Ломать их выверенный сценарий, навязывать ближний бой. Иначе нас тут просто методично перестреляют, а потом закидают гранатами для верности.
Я огляделся. Заметил неглубокую промоину — след от весенних талых ручьев, тянущуюся от моего сомнительного укрытия в сторону холма, прямо к левому флангу немцев.
Решение созрело мгновенно. По-пластунски, извиваясь как змея, я рванул по этой промоине вверх по склону.
Пули шлепались где-то рядом, обдавая меня ледяной водой. Грязь забивалась под ногти, в уши и в рот. По хрену! Не обращал на это никакого внимания. Адреналин глушил дискомфорт и усталость.
Я обходил немцев с фланга, двигался в слепую зону, куда они не смотрят. Враг слишком увлекся обстрелом грузовика и того места, где по их подсчётам прятался я. Придурки. Меня там уже нет.
Добрался до точки дислокации фрицев. Бесшумно, контролируя каждый мускул, встал на ноги, прижался к толстому, в три обхвата, стволу старого дуба.
В десяти метрах от меня находился один из фрицев. Он присел на колено, прячась за поваленным деревом, и короткими очередями бил по нашей машине. Я видел напряженный профиль фашиста. Наблюдал, как дергается МР-40 в его руках, выплевывая стреляные гильзы.
Ну ничего, гнида. Сейчас тебе станет очень нехорошо.
Я поднял пистолет. Взял фашиста на прицел, совместив ровную мушку с прорезью.
Выдох. Плавный спуск.
Выстрел ударил немца в бок.
Диверсант дернулся всем телом. Развернулся. Я выстрелил снова. Попал прямо в грудь.
Ствол немецкого автомата конвульсивно задрался вверх. Выдал длинную, бессмысленную очередь в кроны деревьев. Фриц нелепо взмахнул свободной рукой, повалился на спину и затих.
Тот, что сидел по центру, услышав выстрел с фланга, мгновенно отреагировал. Очередь из его автомата ударила по дубу, осыпая меня дождем из коры и щепок. Я высунулся с другой стороны ствола, нажал на спуск раз, другой, третий…
Затвор ТТ клацнул и сухо встал на задержку. Пусто. Расстрелял весь магазин.
— Сука! — я упал на спину, лихорадочно принялся щупать карман галифе. Вытащил старую обойму с пятью патронами. Пальцы скользили от крови и грязи.
Сбросил пустой магазин, вогнал в рукоятку наполовину полный, жестко оттянул затвор на себя и отпустил. Патрон со щелчком дослался в патронник. Высунулся из-за дерева.
Немец по центру менял позицию, перебегая к толстой сосне. Я поймал его силуэт на мушку и выстрелил трижды. Диверсант споткнулся на полном ходу, выронил оружие, рухнул лицом в мох, больше не подавая признаков жизни.
Остался один. Тот самый, последний, на правом фланге. И еще раненный, который стонет в овраге.
Внезапно со стороны нашей машины раздался крик Сидорчука:
— Сзади, Карась! Сзади!!!
Я резко обернулся. Последний, самый хитрый и опытный фриц, умудрился как-то спуститься по дальнему краю холма. Он бесшумно обогнул топкое место, зашел нашей машине в тыл. И теперь вынырнул из густой темноты прямо за спиной ничего не подозревающего старлея.
Патроны у фашиста, видимо, кончились. Автомат болтался за спиной на ремне. А может, он просто не хотел рисковать выстрелом, чтобы не выдать свою позицию. В его поднятой руке тускло блеснул длинный, хищный боевой нож.
Такое настойчивое, самоубийственное желание фашиста замочить хоть кого-то из нас, выглядело странно. Он остался один. Должен понимать, что ему живым не уйти. Нет, все равно лезет вперед.
Карась, услышав отчаянный вопль Сидорчука, резко развернулся, вскинул пистолет для выстрела. Но его сапоги поскользнулись в раскисшей, жирной глине. Мишка потерял равновесие.
Немец коршуном налетел на Карасева, навалился на него всем своим немалым весом. Они покатились по земле в смертельной схватке. Захрипели, перемешивая грязь ногами и руками.
  
Стрелять я не мог категорически — фашист и Карась постоянно менялись местами, барахтаясь в темноте. Слишком велик риск продырявить башку Мишке.
Выскочил из-за дуба и бросился вниз по склону, огромными прыжками перелетая через скользкие корни и ямы. Сердце колотилось. Я физически не успевал. Немец был здоровенным, он уже подмял Карася под себя. Придавил его руку с пистолетом к земле, занес нож для удара в шею.