Прыжок веры (ЛП)

В последний момент у меня что-то произошло, и мне пришлось отменить выступление. Валери вышла перед 850 людьми в банкетном зале, ощущая в глубине души — это я узнал почти двадцать лет спустя, — что я побоялся «подставить шею» перед большой аудиторией ради столь спорной темы.
После этого мы с Валери постепенно отдалились друг от друга — оба одинаково разочарованные провалом попыток запустить Advanced Technology Group и создать поддерживающую среду для всех тех блестящих учёных и исследователей, которых мы привлекли к работе.
  
Позже до меня дошли слухи от кого-то, кто её знал: она переехала на Гавайи и там умерла. Не успел я пересказать этот слух, как позвонила женщина, хорошо знавшая Валери и сама участвовавшая в оссинингских экспериментах, и отчитала меня за распространение лжи. «Валери жива-здорова», — сказала она.
«Где она?» — спросил я.
Мне ответили, что Валери не хочет, чтобы её находили.
Но в начале 1999 года я всё-таки нашёл Валери — она жила в крупном городе на юго-западе Соединённых Штатов и преподавала в средней школе. Мы недавно встретились и вспоминали прошлое.
«Какими наивными и доверчивыми мы были, когда отправились в дорогу со своей "выставкой собак и пони"», — сказала она. «Мы так и не осознали, с каким сопротивлением столкнулись. Когда всё рухнуло, было без пяти полночь. Мир был бы иным и лучшим, если бы нам удалось. А так — боюсь, мы оставляем следующему поколению не очень чистый лоток.»
Валери по-прежнему утверждает, что получает передачи — это её одновременно воодушевляет и изматывает. Её цель не изменилась, сказала она мне: информировать, просвещать и помогать закладывать основы для внеземных «технологических трансферов», способных помочь решить бесчисленные проблемы, стоящие перед человечеством и Землёй. По её словам, личной нужды быть мученицей у неё нет. «Я бы хотела небольшой дом у моря, — говорит она, — и свою собственную школу, где смогу работать с детьми, обладающими особыми творческими способностями и не имеющими возможности их применить.»
Сегодня я не готов ставить голову на кон, что источник толкового технологического содействия и советов, которые время от времени давала Валери Рансон, был внеземным. Скептик-испытатель во мне никогда не мог быть убеждён на сто процентов в её астральных связях — пока не увижу, как она садится на борт инопланетной летающей тарелки и улетает. Но до тех пор, пока этого не произошло, и основываясь на том, что я видел собственными глазами и смог проверить, я как минимум на 80 процентов убеждён, что она, как и утверждает, способна подключиться к источнику высшего разума, не принадлежащего нашей планете.
Для меня всё всегда возвращается к передаче о шаттле. Если информация об этом очень специфическом и потенциально катастрофическом конструктивном дефекте поступила не из подобного источника разума — то как она знала об этом дефекте, когда не знал я, не знал Бен Джеймс, и никто из высококвалифицированных инженеров НАСА не знал — до тех пор, пока она не обратила на это наше общее внимание?
Как она знала?
  
ЭПИЛОГ
 
Я по-прежнему убеждён, что нам необходимо отправить пилотируемую миссию на Марс.
Беспилотный аппарат, каким бы совершенным он ни был, ровно настолько хорош, насколько его создатель — программируя его, предусмотрел, что именно искать. Всё, что выходит за эти рамки, всё неожиданное — и аппарат уже не знает, что искать и что вообще он видит.
В НАСА ходил меткий карикатурный рисунок: маленький беспилотный аппарат приземлился на неизвестной планете, проанализировал почву и температуру и посылает на Землю сигнал: «Признаков жизни нет». А тем временем за спиной у маленькой роботизированной машины затаилось мохнатое чудище с огромной дубиной.
Мы посылали зонды на Луну прежде, чем высадили там людей, и получили ценную информацию о том, чего ожидать. Но научная отдача от пилотируемых миссий, по оценкам, превысила отдачу от беспилотных аппаратов в соотношении более чем миллион к одному.
Многое нам даст предстоящая международная космическая станция. Самым ценным будет то, что столь большое число стран станет работать вместе в космосе. Это во многом послужит испытательным полигоном. Не уверен, однако, что общественное воображение вновь зажжётся от космической станции — некоторые телекомментаторы уже окрестили её «орбитальным «Мотель 6».»
Меня очень порадовало возвращение в космос моего друга и бывшего коллеги по «Меркурий-7» Джона Гленна. Большинство людей не понимают, что у НАСА есть подробные медицинские записи о Джоне и о нас всех. Мы проходим тщательные медосмотры ежегодно с самого первого своего полёта в космос. Возвращение Джона в космос было уникальной возможностью посмотреть, как поведёт себя сердечно-сосудистая система пожилого человека в почти тех же условиях, что и несколько десятилетий назад. Сравнительные данные должны были оказаться исключительно интересными.
Джон справился блестяще во всех отношениях, и медицинских неблагоприятных последствий у него не было вовсе. Его полёт убедительно доказал: физически обычный человек сегодня способен выдержать космический полёт. Вот насколько далеко мы продвинулись с тех времён, когда астронавтов отбирали из числа квалифицированных военных лётчиков-испытателей — чтобы те справились с тяготами космического полёта.
Возвращение Джона в космос сделало ещё кое-что: оно снова привлекло внимание общества к исследованию космоса. Сцены, как люди заполняют Таймс-сквер, чтобы смотреть в прямом эфире трансляцию старта, и тысячами выстраиваются на пляжах Флориды перед стартом, — они напомнили мне о тех днях, которые кажутся не такими уж далёкими, когда никакого события крупнее просто не существовало.
На вопрос журналистов, что я думаю о возвращении Джона в космос в возрасте семидесяти семи лет, я ответил: «Считаю, всё в порядке — при условии, что мне позволят слетать на Марс в свои семьдесят семь.»
Интерес публики поддержится лишь тогда, когда мы вернёмся к настоящей практической работе — исследованию космоса и выяснению того, что там в действительности есть. Для этого нам нужно вернуться на Луну, добраться до Марса и смотреть вперёд — на миссии к другим планетам и такие экспедиции, как добыча ресурсов на астероидах, которая могла бы оказаться настолько прибыльной, что её, возможно, осуществят на коммерческой основе.
Мой старый друг, журналист CBS на пенсии Уолтер Кронкайт, который вместе с Джулсом Бергманом с ABC и Роем Нилом с NBC так блестяще освещал ранние пилотируемые полёты, недавно пришёл к выводу, что 1969 год — дата, которую будут помнить дольше всего в нашем столетии. «Через пять веков, — сказал Уолтер, — я убеждён, что датой двадцатого века, которую запомнят лучше всего, станет год, когда человеческий род впервые отправился с Земли к звёздам.» Он далее предположил, что когда-нибудь в отдалённом будущем Вернера фон Брауна могут вспоминать как «нового Колумба».
Финансовые выгоды космической программы хорошо задокументированы. По оценкам, технологические побочные продукты дали двадцатикратный возврат на вложенные средства. Не менее важен стремительный расцвет высокотехнологичной индустрии — прямое следствие масштабных инвестиций в передовые исследования и разработки ради космической программы.
Недавно я побывал в Хьюстоне и посетил Космический центр имени Джонсона — заплатил за вход в музей, как тысячи туристов, что ежегодно приходят сюда прикоснуться к космической истории страны. Оба моих корабля — «Меркурий» и «Джемини» — выставлены там, свисая с усеянного звёздами потолка недалеко от того единственного корабля, на котором мне так и не довелось полететь: «Аполлона».
  
Снаружи, под ярким солнцем, я прищурился на самый большой газонный орнамент в мире: ракету «Сатурн-5» стоимостью 225 миллионов долларов, лежащую на боку, иссыхающую на солнцепёке, как выброшенный на берег кит. Её построили для того, чтобы доставить «Аполлон-18» на Луну в начале 1970-х, — но когда у Соединённых Штатов иссякли деньги и воля, ей приказали стоять. Думаю, это единственная сохранившаяся «Сатурн-5», и даже в столь незавидном положении она внушает восхищение.