Прыжок веры (ЛП)

До нас доходили слухи о том, что советская сторона потеряла людей в космосе, — и оказалось, это правда. Космонавты рассказали нам: двое погибли из-за отказа электрики — при входе в атмосферу разгерметизировались и кабина, и скафандры. При такой потере давления наступает удушье — но кроме того, клетки разрываются изнутри, буквально разрывая тело на части. Единственное утешение: это происходит быстро — двадцать-тридцать секунд в лучшем случае.
  
Беляев и Леонов рассказали нам всё о выходе в космос. Первые взволнованные слова Леонова, когда он вытолкнулся через люк в открытый космос: «Человек плывёт свободно в космосе!» Тридцатилетний подполковник советских ВВС, опытный парашютист, лётчик-истребитель и спортсмен мирового класса признался: красота, открывшаяся внизу, мгновенно его оглушила.
«Страха я не испытал, — сказал он. — Только ощущение бесконечного простора и глубины Вселенной».
Пока СССР утверждал, что двадцатичетырёхминутный выход Леонова прошёл без сучка и задоринки, мы с Питом услышали иное. Пройдя через шлюз и выйдя в открытый космос, Леонов обнаружил, что его скафандр под давлением раздулся и стал очень жёстким (возможно, скафандр был велик), и согнуть руки и ноги или как-либо иначе управлять движениями стало почти невозможно. В борьбе с этим он перегрелся от напряжения, а на обратном пути застрял в шлюзовой камере. Вырваться ему удалось только после того, как он стравил часть воздуха из скафандра — отчаянный и рискованный шаг, — чтобы лучше двигать руками и ногами. Выпусти он слишком много — мог задохнуться.
Когда первый в истории выход человека в открытый космос стал историей, Беляев сказал: его напарник вернулся в корабль «как заново рождённый человек — человек, вернувшийся из другого мира».
Это было захватывающее слушание — но космонавты ещё не дорассказали о своём приключении. Живыми они вернулись лишь чудом.
На следующий день после выхода, когда пришло время входить в атмосферу, автоматическая система стабилизации их корабля отказала, и Беляеву пришлось перейти на ручное управление — ещё один опыт, который мы с ним разделили. На разборку ушло некоторое время, и в результате включение тормозных двигателей задержалось на один виток. Когда наконец запустили программу входа в атмосферу, Беляев хорошо провёл корабль через тяжелейший спуск — но лишний виток сдвинул точку посадки на шестьсот миль в заснеженную Сибирь. (Каждый виток проходит над другим участком поверхности — поэтому приземление в назначенное время так важно для быстрой эвакуации.)
Советский корабль врезался в густой лес северного Урала и застрял между двумя большими елями. Открыть люк им удалось, но вылезти Беляев и Леонов не смогли: провели в ледяном корабле всю ночь — система отопления вышла из строя. Сверх всего, голодный чёрный медведь не давал им покоя всю ночь, отчаянно пытаясь до них добраться.
Их корабль стал первым, вернувшимся с медвежьими царапинами, — сказал Беляев под дружный хохот всей четвёрки.
Только на следующий день спасательная группа добралась до них на лыжах через заснеженный лес и освободила космонавтов из плена.
«Пожалуй, водные посадки не так уж плохи», — сказал я Питу.
Космонавты признались нам, что затяжные проблемы с входом в атмосферу и спасением преследуют советскую космическую программу. Поскольку запуски производились над сушей, корабли проектировались для наземных посадок. Любой американский астронавт предпочёл бы приземлиться на твёрдую почву, а не плюхаться в воду — особенно мы, лётчики ВВС; но и флотские не в восторге были от падения в открытый океан. Водные посадки были нам более или менее навязаны: пригодных незаселённых мест на территории США для наземных посадок не было. Поскольку мы запускались над водой, нам нужно было готовиться к морскому спасению на случай аварии сразу после старта. У Советского Союза с его огромными незаселёнными пространствами таких ограничений не было.
Советам, впрочем, хватало своих проблем, специфических именно для наземных посадок.
Возвращающиеся корабли обеих стран опускались под главным парашютом и приземлялись со скоростью примерно десять метров в секунду. При такой скорости посадка на твёрдую поверхность неизбежно приводила к повреждению корабля и возможным травмам экипажа. При морской посадке вода хотя бы смягчала удар. На «Меркурии» нам приходилось сидеть в корабле до конца независимо от того, что происходило. Если бы «Джемини» неожиданно пошёл на землю, мы бы спустились в нём до высоты раскрытия парашюта, катапультировались и приземлились самостоятельно, а потом поймали бы попутку до ближайшего телефона. У каждого из нас были монетки по десять центов.
Поскольку советские космонавты были вынуждены сидеть в корабле до конца, инженеры придумали оригинальный способ смягчить удар: когда раскрывался парашют и свисающая от корабля проволока длиной сто футов касалась земли, срабатывал небольшой ракетный двигатель. Как тормозной двигатель, он бил в направлении, противоположном траектории движения корабля, и замедлял его до разумных трёх-четырёх метров в секунды.
Советский корабль имел круглую форму, и космонавты рассказали нам о проблемах с его беспорядочным вращением после входа в атмосферу, до раскрытия основного парашюта. Из-за этого стропы основного парашюта иногда обматывались вокруг корабля, и несколько раз дело едва не кончилось катастрофой.
Я спросил, используют ли они тормозной парашют, и космонавты ответили, что нет. На салфетке я нарисовал, как именно работает тормозной парашют на космическом корабле, и дал им советы по установке, укладке и раскрытию. Космонавты были в восторге.
Вскоре после нашего завтрака один космонавт погиб — стропы основного парашюта полностью обмотались вокруг его кувыркающегося корабля, что привело к страшному удару о землю. После этого все советские корабли были оснащены тормозными парашютами, которые очень напоминали то, что я нарисовал тем утром на салфетке.
Ещё с двумя космонавтами я познакомился на следующий год, когда стал официальным принимающим их большого американского тура за счёт правительства. Мне выдали двадцать тысяч долларов наличными, правительственную кредитную карточку и турбовинтовой Convair ВВС. Тридцать дней мы ездили по всей стране — Нью-Йорк, Диснейленд, Большой каньон, Йеллоустоун. Один из космонавтов, генерал-майор Георгий Береговой, прилетел с женой Лидией и семнадцатилетним сыном Виктором. Другой, доктор Константин Феоктистов, участвовавший в проектировании корабля «Союз» и совершивший несколько космических полётов, был разведён — хотя это было не единственной причиной, по которой он считал себя отщепенцем на родине. Оказывается, он предпочитал скотч водке.
Качество жизни в Америке поражало космонавтов. Они были очень откровенны о своей жизни дома. Хотя жили куда лучше рядового советского гражданина, все ютились в маленьких квартирках на скромные оклады. Ни у кого не было ни собственного дома, ни машины, ни даже стиральной машины — раз в неделю ходили в общую прачечную. Девяносто процентов валового национального продукта страны, доверительно сообщили они, шло на военные нужды. Они то и дело говорили, как нам тут повезло. Хотя в политические дискуссии мы не пускались — рядом постоянно присутствовал мрачный офицер КГБ, — по комментариям космонавтов было ясно: то, что они видели в Америке — капитализм и демократию в действии, — производило на них впечатление.
Мы побывали в Детройте и посетили завод «Дженерал Моторс». После осмотра сборочной линии я договорился с представителем GM, чтобы космонавтам дали поводить экспериментальные машины. И вот они вылетели на улицы Детройта с визгом покрышек — каждый за рулём "заряженного" автомобиля, с инженером GM на пассажирском сиденье в роли штурмана.
  
Позже наши гости сказали, что эти гонки стали главным впечатлением от поездки, что лишний раз доказывало: космонавты и астронавты куда больше похожи друг на друга, чем различаются.
Из Афин мы полетели в Африку.
Это был первый континент, над которым я пролетал в космосе, — и я хорошо помнил тот вид со ста пятидесяти миль высоты: богатые коричневые и золотые тона.