Прыжок веры (ЛП)

Первый полёт я совершил на одномоторном «Кёртис Робин» с высокорасположенным крылом, сидя у папы на коленях. Я полюбил это с той самой минуты, как отец запустил двигатель и я услышал его низкий раскатистый рокот, от которого сотрясался лёгкий фюзеляж. Мы взлетели с одной из грунтовых полос аэродрома Риган, чуть за Шони, и облетели округу. Едва мы приземлились, я уже спрашивал папу, когда мы снова поднимемся.
  
Мы жили в достатке. Помимо всего необходимого, у нас всегда был свой дом и свой самолёт. Когда мне исполнилось девять лет, отец вручил мне газонокосилку. «Вот так ты будешь зарабатывать на свои прихоти», — сказал он. К двенадцати годам у меня уже были собственные текущий и сберегательный счета.
Семейный самолёт стоял на поле Риган почти столько, сколько я себя помню. Папа купил биплан «Коммандэр», спроектированный как истребитель Первой мировой войны, хотя построили их не больше сотни. Трёхместный, с двумя открытыми кабинами, это была мощная маленькая птица, которая могла выполнять мёртвую петлю прямо на взлёте. Папа летел из задней кабины, где находились основные приборы и органы управления. Мы с мамой сидели в передней кабине, где тоже были своя ручка управления и педали руля направления. (Мама летела со мной вплоть до восьмидесяти с лишним лет. Стоило мне прилететь навестить её на самолёте, она выходила и запрыгивала в него — прокатиться.)
К восьми годам — с помощью подставок, которые папа смастерил для педалей руля, и горы подушек, чтобы видеть из кабины, — мне позволяли брать управление с переднего сиденья, пока папа сидел сзади в основной кабине. Мы всегда летали, когда навещали дядю в Лос-Анджелесе или ехали на нашу дачу на государственных лесных угодьях высоко в горах Колорадо.
Запас хода у нашего самолёта был от ста пятидесяти до двухсот миль. Мы взлетали и следовали вдоль шоссе — в те годы большей частью гравийных. Когда нужен был бензин, поступали так, как было принято среди пилотов: высматривали заправку. Завидев её, садились на дорогу, подруливали к колонке и говорили: «Полный бак». А потом снова взмывали вверх.
Тогда правил гражданской авиации было немного, а те, что существовали, соблюдались не всегда. Я освоил различные лётные манёвры и научился управлять самолётом задолго до того, как стал подростком.
Глава авиационного надзора в нашем районе Оклахомы был близким другом отца — мои родители, кажется, знали всех в округе. Он знал, что я летаю без лицензии — а до шестнадцати, обязательного возраста для её получения, мне было ещё далеко, — и никогда ничего не говорил. К двенадцати годам я летал самостоятельно, хотя никаких официальных занятий у меня ещё не было.
Один раз, лет в пятнадцать, я всё же попал в переделку с этим инспектором. Я был за штурвалом «Пайпер Каб» — J-3, пикировал из-за ряда больших деревьев, прокатывал колёса по лужайке тёти Джуэл и успевал задрать нос до следующего ряда деревьев с другой стороны. Проделал это несколько раз, помахав тёте и двоюродным братьям, которые с восторгом махали в ответ. Инспектор FAA как раз проезжал мимо по шоссе и увидел этот самолётик, выделывающий сумасшедшие трюки. Он помчался на аэродром и уже поджидал меня, когда я зашёл на посадку.
«Я выведу тебя за ангар и хорошенько отхожу!»
Я перекрестился и поклялся, что больше так не буду. После долгих уговоров он смилостивился, но предупредил: если поймает меня ещё раз за такими дурацкими выкрутасами — «Тебе несдобровать, молодой человек».
Больше он меня за этим не заставал, уж можете мне верить. Конечно, к тому времени я знал, какая у него машина, и очень внимательно поглядывал по сторонам в поисках того большого чёрного «Паккарда».
Я проводил много времени на местном аэродроме — мыл и полировал самолёты, помогал с разными работами — лишь бы быть рядом с людьми и машинами, которые взлетали в небо. Не пропускал ни одной возможности полетать. В последнем полугодии предпоследнего класса мне удалось попасть в официальную программу лётной подготовки. В школе было несколько курсов по аэронавтике — я записался на все. Папа сказал, что уроки пилотирования — единственная роскошь, в которой он мне поможет, хотя часть денег я зарабатывал сам работой на аэродроме. После уроков я садился на велосипед и ехал на аэродром — заниматься и летать самостоятельно. Иногда прогуливал занятия ради полётов. К счастью, учёба давалась мне легко, и особых усилий я на неё не тратил.
Иногда родители забирали меня из школы на длительные поездки — порой даже в Мексику. Мы всегда брали с собой учебники и расписание заданий, чтобы я не отставал, а мама была моим репетитором. Ей нравилось бывать на природе — разжигать костёр, готовить еду на огне и спать в спальнике под звёздами — не меньше, чем нам с папой. Поэтому мы часто ездили в походы всей семьёй. Иногда поднимались на вьючных лошадях в горы Колорадо.
Мама была заядлой читательницей и прирождённой учительницей, хотя после моего рождения она уже не вернулась на работу. Она целиком посвятила себя моему воспитанию и ведению домашнего хозяйства, и с тем и другим справлялась мастерски. Если папа учил меня летать, охотиться и рыбачить, то мама привила мне любовь к учёбе — и, к моей великой радости, научила водить машину, когда мне было одиннадцать (после пары лет сидения у неё на коленях за рулём). Она тоже любила рыбалку и ловила не хуже нашего. А бывало, оставляла рыбалку нам, мужикам, и карабкалась вверх по каменной осыпи, чтобы набрать на вершине дикой малины для своего варенья.
В основе родительской философии лежала простая мысль: образование — это далеко не только книги. Это не значит, что они пренебрегали моей учёбой в школе: когда торнадо снёс верхний этаж моей начальной школы, родители настояли, чтобы той же ночью я выполнил все домашние задания. Просто они ценили и то, чему можно научиться в путешествиях и в общении с людьми.
В 1920–30-х годах авиация была небольшим сообществом, и частных пилотов насчитывалось сравнительно мало. Благодаря своим полётам папа познакомился и подружился со многими знаменитыми лётчиками того времени. Летя куда-нибудь через всю страну, они нередко пикировали над нашим домом и садились на аэродроме Риган в полумиле от нас. Мы ехали туда, забирали гостей, те оставались на обед, а обычно и ночевать.
Именно так я познакомился с Амелией Эрхарт.
Она была красивой женщиной и очень хорошо ко мне относилась, хотя мне было тогда не больше девяти-десяти лет. Я был ею очарован. Амелия была очень целеустремлённой, но лётчики, которых я слышал за разговорами у нас дома, не считали её особенно искусным пилотом. По их мнению, главным её козырем было неиссякаемое желание прославиться — и всегда достаточно денег на новейший и лучший самолёт.
Амелия была довольно застенчивой и, как известно, не любила переговоры по радио. Я часто думал: не сыграла ли эта нелюбовь к радиосвязи роковую роль в её судьбе. На последней стоянке в Новой Гвинее перед перелётом через весь земной шар в 1937 году она приняла критическое решение — не ждать несколько дней замены длинноволновой антенны автоматического радиопеленгатора (АРП) и коротковолновой рации, которые дали бы ей в восемь-десять раз большую дальность по сравнению с короткой антенной. Это обернулось тяжёлым штрафом на самом длинном перелёте над водой: при попытке взять пеленг на крошечный остров Хауленд получить точный АРП-сигнал было крайне трудно. Нунан был опытным навигатором и применял распространённый в те годы приём — так называемый «метод со смещением». Летишь нужное расстояние, берёшь немного левее курса на цель, потом делаешь поворот на 90 градусов вправо и продолжаешь, пока не достигнешь цели. Этот метод менее требователен к точности по широте. Если лететь точно на цель и не найти её, не знаешь, куда поворачивать — влево или вправо, — и рискуешь кружить без толку. При «смещённом» методе заранее планируешь поправку вправо, намеренно уходя немного левее цели. Среди пилотов бытовало мнение, что Нунан ушёл слишком далеко влево и без навигационного ориентира с Хауленда они израсходовали топливо, так и не найдя острова. Если бы Амелия больше ценила радио и подождала замены длинноволновой антенны, они могли бы иметь достаточную дальность, чтобы взять пеленг и связаться с корабельным или береговым радистом.