Прыжок веры (ЛП)

  
ПРОЛОГ
 
 
Моей жене, Сьюзан,
 
которая на протяжении многих лет
 
терпела многое от этого небритого старого лётчика-истребителя.
 
15 мая 1963 года
Мыс Канаверал
Меня разбудили в три утра, в кромешной темноте.
  
Накануне вечером я лёг поздно — не раньше одиннадцати, в ангаре S, штабе астронавтов на мысе. Внутри ангар был переоборудован под самые разные нужды: тренажёры, барокамера, жилые помещения и столовая, медпункт, комната готовности — словом, всё, что нужно для подготовки к полёту. Здесь же располагались офисы Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА), и тут же инженеры и техники днём и ночью работали над нашими кораблями.
Я принял душ, а потом с удовольствием позавтракал напоследок: свежевыжатый апельсиновый сок, филе-миньон, яичница-болтунья, тост с виноградным джемом и кофе — в компании нескольких ключевых людей команды, в том числе врача и пары товарищей-астронавтов, которые от души подшучивали надо мной, не давая раскисать.
После завтрака я прошёл по коридору в комнату облачения — стерильное помещение, куда не допускались ни пыль, ни грязь, ни посторонние предметы, ни всё то, что мы не собирались брать с собой в космос. Все, кто здесь работал, были одеты в белые халаты и белые шапочки, а на ноги надевали одноразовые бахилы.
Я разделся, и медтехник наклеил на несколько мест тела с полдюжины датчиков — предварительно зашкурив кожу и протерев её спиртом. Потом я натянул термобельё, и мне помогли влезть в объёмный лётный скафандр.
До стартовой площадки № 14 — семь миль — меня везли в фургоне НАСА.
Я куда больше любил другой способ добираться на площадку — тот, что использовал несколько дней назад на финальных «горячих проверках» всех систем: за рулём нового синего «Корвета» мощностью триста лошадиных сил. Купил я его так же, как и другие астронавты брали свои «Веты» — с пятидесятипроцентной скидкой от «Дженерал Моторс» по программе Brass Hat для сотрудников и избранных ВИП. В тот раз мне удалось выбить у начальства НАСА разрешение приехать самому — под честное слово, что буду аккуратен. Сегодня утром я и не пытался: заранее знал ответ.
Моя ракета ждала меня: носитель «Атлас», борт 130D, высотой больше десяти этажей. В кромешной тьме она стояла, как одинокий часовой, облитая потусторонним светом прожекторов, бивших столбами в небо.
Впервые я видел запуск «Атласа» три года назад — спустя несколько месяцев после того, как семерых из нас отобрали в проект «Меркурий» в качестве первых американских астронавтов. Нас привезли на мыс посмотреть. Мы стояли группой снаружи душной ночью — «Меркурий-7», как нас вскоре окрестили — коротко стриженые лётчики-истребители в рубашках с короткими рукавами, бодрые и чуточку нахальные, какими и должны быть хорошие истребители. Во внутренних меморандумах нас обозначали CCGGSSS — имена всегда перечислялись в алфавитном порядке: Карпентер, Купер, Гленн, Гриссом, Ширра, Шепард, Слейтон.
Мы приехали смотреть на испытание «Атласа» — новейшей ракеты, которой предстояло в ближайшие годы выводить нас на орбиту. Огромная ракета медленно оторвалась от площадки на трёх мощных столбах пламени. Старт был оглушительным, земля ходила ходуном под ногами. Ракета секунд сорок-пятьдесят летела прямо вверх, почти нависнув над нами, а потом начала медленно клониться, уходя в длинную дугу к горизонту. На площадке собралось несколько сотен ВИП, в том числе немало конгрессменов и председателей комитетов, от которых зависело финансирование космической программы. Мы все стояли, задрав головы, не сводя глаз с великолепной серебристой птицы, — и вдруг небо разорвал оглушительный бабах!, и ракета рассыпалась на тысячу горящих кусков. Часть зрителей инстинктивно пригнулась, но горящие обломки по инерции унесло в океан — упали они в нескольких милях от берега.
Мы переглянулись. «Вот на этом нам лететь?» — невозмутимо произнёс кто-то.
Два месяца спустя случилась ещё одна катастрофическая авария, и в последующие месяцы — ещё.
В конце 1960 года НАСА устроило очередной публичный показ, призванный доказать, что корабль «Меркурий» и ракета «Редстоун» поменьше — та, что предназначалась для двух запланированных суборбитальных полётов — готовы к пилотируемым миссиям. Эти полёты не должны были достичь скорости и высоты, достаточных для орбиты: корабль просто должен был взлететь на сто миль, туда, где официально начинается космос — примерно в пятидесяти милях выше земной атмосферы, — и пролететь триста миль вперёд со скоростью пять тысяч миль в час, приводнившись в океане близ Бермуд. На показ НАСА снова собрало нас семерых и сотни ВИП. На этот раз, когда из сопел вырвалось пламя, ракета приподнялась на каких-то два дюйма — и двигатели загадочно заглохли, и она осела обратно на площадку. Тишина. Но сигнал к старту уже был подан автоматической системе. Примерно через шестьдесят секунд — как и предусматривалось планом полёта — башня аварийного спасения, предназначенная для эвакуации капсулы с космонавтом в случае неполадок в первую минуту после старта, отстрелилась от корабля и рванула в небо, как копьё. Толпа молча наблюдала за единственным, что двигалось над площадкой: башня поднялась на высоту около четырёх тысяч футов, а потом упала обратно и воткнулась в землю примерно в ста ярдах от нас.
Что касается «Атласа» — до орбитального полёта Джона Гленна в 1962 году, первого пилотируемого полёта на этой мощной новой ракете, произошло тринадцать взрывов: одни прямо на стартовом столе, другие уже в полёте. Лётчики-испытатели понимали природу новых технологий: садиться на непроверенные машины и рисковать шкурой — наша работа. Мы знали, что такое раздвигать границы возможного, а потом возвращаться и завтра делать это снова. Придёт время — каждый займёт своё место на вершине той же ракеты, которую уже видел разлетевшейся в клочья прямо перед глазами. Не потому что мы были самоубийцами или безумцами. Просто мы были лётчиками.
В самом начале космической программы разгорелись нешуточные споры: транслировать ли пилотируемые пуски в прямом эфире или предложить публике готовый монтаж с купюрами. Прямой эфир покажет всё как есть — и если произойдёт трагедия, общественные настроения могут обернуться против программы. Можно было, конечно, поступить как Советы — прятать провалы и трубить об успехах. Но разве свободная страна способна на такое? Мы представляли открытое общество, и нам предстояло рискнуть — на глазах у всего мира, в прямом эфире.
Утром в день старта я поднялся в кабину на лифте стартовой фермы, держа в руках чемоданчик-холодильник с кислородом — пока меня не подключат к бортовой системе корабля. Наверху меня встретил Гюнтер Вендт — в своём «чистовом» наряде: белый комбинезон, белая кепка, и был он похож скорее на мороженщика из соседнего квартала, чем на одного из блестящих немецких ракетчиков, помогавших Соединённым Штатам в космической гонке с русскими, у которых тоже работали свои немцы.
Я отдал Вендту честь, продолжая старую личную шутку. «Рядовой пятого класса Купер прибыл для несения службы».
Он отдал честь в ответ. «Рядовой пятого класса Вендт к вашим услугам».
«Разжаловали» нас после розыгрыша, который мы устроили телевизионной съёмочной группе пару лет назад. Мы все работали без продыху, готовясь к первому суборбитальному полёту, и примерно за три дня до старта начальство решило пустить телевизионщиков снять репортаж «день запуска в жизни астронавта». Выбрали меня, они ходили за мной по пятам — сняли даже, как я натягиваю термобельё уже с прикреплёнными датчиками. Все мы считали это шоу пустой тратой времени, но НАСА всегда старалось задобрить прессу. Мы поехали на площадку в фургоне, там нас встретил Гюнтер. Когда мы подошли к лифту и дверь открылась, все шагнули вперёд. И тут я вдруг схватился за дверь и заорал: «Нет! Нет! Не пойду!» Гюнтер при этом отчаянно пытался затащить меня в кабину. Представители службы по связям с общественностью и журналисты были отнюдь не в восторге. Какой-то репортёр предложил разжаловать нас с Гюнтером до «рядовых пятого класса», и это к нам прилипло.