Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме

Иногда на шоссе 99 между Бейкерсфилдом и Сакраменто появляется городок: Делано, Туларе, Фресно, Мадера, Мерст, Модесто, Стоктон. Некоторые из них разрослись, но все они похожи между собой: одно-, двух-, трехэтажные здания безыскусно расставлены так, что уютный магазинчик одежды соседствует с сетевым универмагом «У. Т. Грант», а напротив Банка Америки расположился мексиканский кинотеатр. Dos Películas, Bingo, Bingo, Bingo. За пределами центра (слово «центр» произносят чуть растягивая, с оклахомским акцентом, который распространился в последнее время в Долине) раскинулись кварталы старых каркасных домов: краска сходит, тротуары трескаются, редкие желтые витражные окна выходят на забегаловки «Фостерз фриз», экспресс-мойку для автомобилей или офис страховой компании – а дальше тянутся торговые центры, многочисленные типовые домики пастельных тонов в дощатой облицовке, и если такой дом видел на своем веку хотя бы один дождь, на его стенах расцветают легко узнаваемые признаки дешевой постройки. Для чужака, который едет по шоссе 99 в машине с кондиционером (и, скорее всего, торопится по делам, как и любой чужак, который едет по шоссе 99, ибо оно не ведет на Биг-Сур или в Сан-Симеон, не ведет в ту Калифорнию, за которой приезжают туристы), эти городки так безлики и бедны, что угнетают воображение. Они будто намекают, что вечера тут коротаются на заправке, а о коллективных самоубийствах сговариваются за бургером, не выходя из машины.
  
Но помните:
 
Вопрос: Чем Святая Земля похожа на долину Сакраменто?
 
Ответ: Видами и разнообразием даров земли.
 
Шоссе 99 действительно проходит через богатейший и наиболее развитый сельскохозяйственный регион в мире, через огромную теплицу под открытым небом, где растут урожаи на миллиарды долларов. Только вспомнив о богатстве Долины, начинаешь подозревать, что в монохромной простоте ее городков кроется какой-то неясный смысл, что она воплощает склад ума, который кому-то покажется странным. Жители Долины разделяют совершенное равнодушие к чужаку, который проезжает мимо в машине с кондиционером, они не замечают даже его физического присутствия, не говоря уж о его мыслях и желаниях. Ненарушимая обособленность – вот что связывает эти городки воедино. Однажды в Далласе я встретила женщину, очаровательную, привлекательную, привыкшую к гостеприимству и социальной гиперчувствительности Техаса, и она рассказала мне, что за четыре года, которые они с мужем по долгу его службы провели в Модесто, никто ни разу не пригласил ее зайти в дом. В Сакраменто это никого бы не удивило («Видимо, у нее не было там родственников», – сказали мне, когда я поделилась этой историей), ибо города в Долине понимают друг друга, их объединяет особый дух, понятный только здесь. Эти городки одинаково выглядят и одинаково мыслят. Я-то смогла бы отличить Модесто от Мерседа, но это потому, что я там бывала, ходила на танцы, к тому же в Модесто над главной улицей есть арка с надписью:
 
ВОДА – БОГАТСТВО
 
ДОВОЛЬСТВО – ЗДОРОВЬЕ
 
В Мерседе такой надписи нет.
Я говорила, что среди городков в Долине Сакраменто самый нетипичный. Так и есть – но только потому, что он крупнее и многообразнее, только потому, что в нем есть реки и законодательное собрание; истинный же характер его есть характер Долины, его достоинства и печали типичны для Долины. Летом в нем так же жарко; так жарко, что воздух дрожит и переливается, трава выгорает до белизны, а жалюзи на окнах целый день остаются закрыты; так жарко, что август каждый год приходит как стихийное бедствие; и местность здесь такая же плоская – настолько плоская, что наше семейное ранчо с едва заметным уклоном больше ста лет называли не иначе как «ранчо на холме». (В этом году о нем говорят как об участке под застройку, но это уже другая история.) Важнее всего то, что, несмотря на все вливания из внешнего мира, Сакраменто сохраняет характерную для здешних мест обособленность.
Чтобы прочувствовать эту обособленность, гостю достаточно купить две газеты, утреннюю «Юнион» и дневную «Пчела». «Юнион» – республиканское издание, весьма стесненное в средствах, «Пчела» – демократическое и влиятельное («ДОЛИНА ПЧЕЛ! – так озаглавили Макклэтчисы, владельцы издания во Фресно, Модесто и Сакраменто, свою рекламу в отраслевой прессе, – ВДАЛИ ОТ ЛЮБОГО МЕДИАВЛИЯНИЯ!»), но пишут в них очень похожие вещи, и тон редакционной колонки одинаково странный, чудесный и познавательный. В округе, где прочно и надолго укоренились демократы, «Юнион» по большей части тревожно рассуждает о возможности захвата Долины Обществом Джона Бёрча; «Пчела» же, до последней буквы верная завету своего основателя, ведет отчаянную борьбу против фантомов, которых на ее страницах до сих пор называют «властными группировками». Жив еще призрак Хайрама Джонсона, которому «Пчела» помогла стать губернатором в 1910 году. Жив призрак Роберта Лафоллета, которому в 1924 году «Пчела» преподнесла голоса избирателей Долины. В газетах Сакраменто есть нечто не вполне совместимое с местным образом жизни, нечто отчетливо неуместное. Инженеры аэрокосмической отрасли, как выясняется, читают «Сан-Франциско кроникл».
Однако газеты Сакраменто всего лишь отражают его своеобразие, судьбу Долины, навечно парализованной прошлым, которое больше не имеет значения. Сакраменто – город, выросший на фермерских хозяйствах, а затем к собственному изумлению открывший, что землю можно использовать гораздо более выгодно. (Торговая палата может предоставить отчеты о прибыли от сельского хозяйства, но не стоит над ними особенно размышлять; главное – это понимание, знание, что там, где некогда рос хмель, сейчас жилые кварталы Ларчмонт-Ривьеры, а на месте ранчо Уитни сейчас Сансет-сити, тридцать три тысячи домов и большой загородный клуб.) Теперь это город, где оборонная промышленность и ее вечно отсутствующая верхушка неожиданно стала превыше всего; город, в котором никогда еще не было столько людей и денег, но который потерял свой raison d’être. Это город, самые преданные жители которого чувствуют, что больше они здесь не нужны. Старые семьи до сих пор замечают только друг друга, но видятся уже не так часто, как раньше; они смыкают ряды, готовясь к долгой ночи, продают право пересекать их владения и живут на эти доходы. Их дети женятся друг на друге, по-прежнему играют в бридж, вместе выходят на рынок недвижимости. (Другого бизнеса в Сакраменто нет, реальна здесь только земля, и даже я, живя и работая в Нью-Йорке, решила, что должна записаться на заочный курс экономики землепользования в Калифорнийском университете.) Но поздно вечером, когда лед в бокалах уже растаял, непременно находится какой-нибудь Джулиан Инглиш, которому такой порядок не по нраву. Потому что там, на задворках города, расположились легионы инженеров аэрокосмической отрасли, которые говорят на особом снисходительном языке, поливают свои вьюнки и планируют надолго остаться в земле обетованной; они растят новое поколение коренных жителей Сакраменто и им наплевать, абсолютно наплевать на то, что их не приглашают в клуб «Саттер». Ты задумываешься об этом поздно вечером, когда весь лед растаял, и твое нутро холодеет от мысли, что клуб «Саттер» – совсем не то, что «Пасифик-Юнион» или Богемский клуб, а Сакраменто – лишь небольшой городок, а не Город с заглавной буквы. В таких метаниях маленькие городки и теряют свой характер.
Хочу рассказать вам историю из жизни Сакраменто. В нескольких милях от города располагается ранчо размером акров шесть или семь, у первого хозяина которого была единственная дочь. Она уехала за границу, вышла замуж за титулованную особу, а затем вернулась и вместе с супругом поселилась на ранчо. Отец построил для новой семьи большой дом с музыкальными комнатами, оранжереями и бальным залом. Зал был нужен, потому что семья часто устраивала приемы: гости из-за границы, гости из Сан-Франциско – празднества могли длиться неделями, приглашенные приезжали на специальных поездах. Супруги, конечно, давно умерли. Остался их сын, стареющий и одинокий. Он всё еще живет на ранчо, но не в огромном доме с оранжереями – этого дома больше нет. За долгие годы он постепенно сгорел: комната за комнатой, крыло за крылом. Сохранились лишь дымоходы, и в их тени на обожженной земле в трейлере живет одинокий наследник.