Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме

К тому времени у меня появляется неофициальный запрещенный контакт в Департаменте полиции Сан-Франциско. Устроено это следующим образом: мы встречаемся с одним и тем же полицейским в разных неочевидных местах. Например, я случайно оказываюсь на трибуне во время бейсбольного матча, а он случайно оказывается рядом, и мы осторожно обмениваемся общими фразами. Никакой информации друг другу не сообщаем, но со временем как будто бы проникаемся друг к другу симпатией.
  
– Эти ребята не особо сообразительны, – говорит он мне однажды. – Любят рассказывать, что легко распознают полицейского под прикрытием, что знают, на какой машине он ездит. Но это не полицейские под прикрытием, это просто люди в штатском, которые, как и я, ездят на машинах без опознавательных знаков. Но агента они никогда не засекут. Агент под прикрытием не стал бы ездить на черном «форде» с рацией.
Он рассказывает мне о полицейском под прикрытием, которого перевели из отделения в этом районе, потому что считали, что он слишком на виду, слишком узнаваем. Его назначили в отдел по борьбе с наркотиками и по ошибке тут же отправили под прикрытием обратно в Хейт-Эшбери.
Коп вертит в руках ключи. «Так вот, знаете, насколько умны эти ребята? – говорит он наконец. – За первую неделю этот парень завел сорок три дела».
Jook Savages устраивают вечеринку в честь Первого мая в Ларкспере. Если обитатели Склада поедут, то поеду и я, а Дон и Сью-Энн не против поехать, потому что трехлетний Майкл уже давно нигде не был. Воздух мягок, Золотые Ворота окутаны закатной дымкой. Дон спрашивает Сью-Энн, сколько ноток вкуса она различит в рисовом зернышке. Сью-Энн отвечает, что ей надо научиться готовить пищу, в которой побольше энергии ян, потому что на Складе переизбыток инь, а я пытаюсь научить Майкла песенке «Братец Яков». Каждый ловит свой кайф, и поездка выходит очень приятная. Что очень кстати: на Jook Savages не явились даже сами Jook Savages. Когда мы возвращаемся, Сью-Энн решает запечь яблоки, которых полно на Складе, Дон снова принимается за световое шоу, а я отправляюсь повидаться с Максом. «Во дают, – говорит Макс про выходку в Ларкспере. – Кто-то решает, что улетно было бы раскачать пятьсот человек в первый день мая, и это действительно так, но вместо этого они раскачивают самим себе последний день апреля, и всё срывается. Выгорит – хорошо. Нет – ну и ладно. Кому какое дело. Никому нет дела».
Какой-то парнишка со скобками на зубах играет на гитаре и хвастается, что достал последний СТП у самого мистера Кью, кто-то отвечает, что еще пять граммов кислоты появятся в течение месяца, но, в целом, сегодня в редакции «Сан-Франциско оракл» мало что происходит. Парень за чертежной доской выводит бесконечно маленькие фигурки, какие рисуют под спидами, а тот, что со скобками, наблюдает за ним. «Я застрелю свою жен-щи-ну, – тихо напевает он. – Она была… с дру-гим…» Кто-то занят нумерологическим анализом моего имени и имени моего фотографа. У фотографа – белизна и море («Если бы нужно было сделать вам бусы, я бы сделала белые», – говорят ему), у меня же обнаружился двойной символ смерти. Похоже, ничего интересного сегодня мы не дождемся, и нам предлагают отправиться в Японский квартал к некоему Сэнди, который покажет нам дзен-буддистский храм.
У Сэнди на коврике из искусственной травы сидят четыре парня и мужчина средних лет. Они потягивают анисовый чай и слушают, как Сэнди читает книгу Лоры Хаксли «Ты не мишень».
Мы садимся и присоединяемся к чаепитию. «Медитация – это кайф», – говорит Сэнди. У него бритая голова и ангельское лицо серийного убийцы из газетных сводок. Мужчину средних лет зовут Джорджем, и от его соседства мне не по себе: он в трансе и смотрит невидящим взглядом прямо на меня.
В голове у меня вертится мысль: «Либо Джордж мертв, либо мы все мертвы», – и вдруг звонит телефон.
– Просят Джорджа, – говорит Сэнди.
– Джордж, тебя к телефону.
– Джордж!
Кто-то машет рукой у него перед лицом, он наконец встает, кланяется и на цыпочках идет к двери.
– Пожалуй, допью его чай, – говорит кто-то. – Джордж, ты вернешься?
Джордж останавливается в дверях и смотрит на каждого из нас по очереди. «Да, сейчас», – резко отвечает он.
 
 
Знаете, кто первый вечный космонавт вселенной?
 
Первый, кто отправил дикие-дикие вибрации
 
В далекий космос, на суперстанции?
 
Песнь, что вечно он поет,
 
Меняет положение планет.
 
Но пока вы не решили, что я неразумен,
 
Я скажу – всё это о Нарада Муни
 
Он поет
 
ХАРЕ КРИШНА ХАРЕ КРИШНА
 
КРИШНА КРИШНА ХАРЕ ХАРЕ
 
ХАРЕ РАМА ХАРЕ РАМА
 
РАМА РАМА ХАРЕ ХАРЕ
 
 
– песня о Кришне. Слова Говарда Уилера, музыка Майкла Гранта.
 
Может быть, кайф не в дзене, а у Кришны за пазухой, так что я отправляюсь к Майклу Гранту, главному ученику Бхактиведанты Свами в Сан-Франциско. Майкл Грант дома с шурином и женой, миловидной девушкой в кашемировой кофте и с красной точкой на лбу.
– Я сблизился со Свами примерно в июле прошлого года, – рассказывает Майкл. – Видите ли, Свами приехал сюда из Индии и обосновался в ашраме на севере штата Нью-Йорк. Он жил в уединении и пел мантры. Пару месяцев. Вскоре я помог ему открыть представительство в Нью-Йорке. Теперь же это международное движение, мы несем учение с помощью песнопений. – Майкл перебирает красные деревянные бусины, и я вдруг замечаю, что все в комнате, кроме меня, босые. – Оно распространяется по миру, как лесной пожар.
– Если бы все пели мантры, – говорит его шурин, – не было бы проблем ни с полицией, ни с кем.
– Гинзберг называет пение экстазом, но Свами говорит, что это не совсем так, – Майкл пересекает комнату и поправляет на стене картину с младенцем-Кришной. – Жаль, что не получится сейчас познакомить вас со Свами, – добавляет он. – Он в Нью-Йорке.
– Экстаз – совсем неподходящее слово, – говорит шурин, который только об этом и думал. – Оно наводит на мысль о каком-то… мирском экстазе.
На следующее утро я захожу к Максу и Шэрон. Они в постели, раскуривают утренний гашиш. Шэрон как-то дала мне совет: даже половина косяка, даже всего лишь с травой, делает всякое пробуждение прекрасным. Спрашиваю Макса, что он думает о Кришне.
– От мантр можно улететь, – говорит он. – Но я возношусь на кислоте.
Макс передает косяк Шэрон и откидывается на кровать. «Жаль, что у тебя не получилось познакомиться со Свами, – говорит он. – Обалденный мужик».
 
Всякий, кто думает, что дело в наркотиках, всё равно что с мешком на голове ходит. Это общественное движение, романтическое по своей сути, которое неизменно возникает во времена социального кризиса. Темы не меняются. Возвращение в невинность. Воззвание к прежней власти. Тайны крови. Жажда трансцендентного, жажда очищения. На этих поворотах истории романтизм и оказывается в проигрыше, сдается авторитаризму. Когда появляется курс. Как думаете, сколько времени это займет?
 
– вопрос, который мне задал один психиатр из Сан-Франциско.
 
Во время моей поездки в Сан-Франциско политический потенциал этого, как тогда говорили, движения только начал становится очевидным. Он всегда был очевиден революционному ядру «Диггеров», чьи партизанские таланты тем летом оказались направлены на открытые столкновения и создание чрезвычайных ситуаций; он был очевиден многим «цивильным» врачам, священникам и социологам, которым довелось работать в Хейт-Эшбери, и стал бы очевидным любому, кто потрудился бы расшифровать коммюнике Честера Андерсона с призывом к действию или посмотреть, кто был зачинщиком уличных стычек, которые теперь задают тон всей жизни этого района. Чтобы его разглядеть, не нужно быть политологом. Парнишки из рок-групп разглядели, потому что часто оказывались непосредственными свидетелями событий. «В Парке у трибуны всегда есть человек двадцать-тридцать, – жаловался мне кто-то из Grateful Dead, – готовых собрать толпу и отправиться воевать».