Ночь, когда Серебряная Река стала Красной (ЛП)

Как бы часто он ни читал ее, Эммет не мог отрицать головокружительного волнения. Он смутно помнил, как, будучи еще совсем маленьким мальчиком, мама и папа водили его на представление проезжавшего цирка с наездниками и жонглерами-клоунами, а еще ярче помнил, как съел слишком много жареного теста и сахарных конфет и облевал всю рубашку отца, и как отец был в ярости, но ничего подобного в городе уже давно не происходило. Изредка заглядывал певец или сказочник, а труппа актеров однажды зимой устроила рождественский спектакль в сенном сарае у конюшни, но в остальном заезжие развлечения были редкостью.
А вот такие развлечения? Странности, чудеса, гротески? Магия птиц? Живой призрак? Смертельные искусства? О, проповедник Гейнс мог бы похвастаться праведными речами в церкви в последние два воскресенья, но, как чувствовал Эммет, большинство его обличений такого нечестия только разжигали огонь интереса. Кроме того, это позволило отдохнуть от его обычных обличений еретиков-правдоискателей и лекций о воздержании и искушении.
По слухам, именно о воздержанности и искушениях и шла речь, и этот причудливый человек приложил немало усилий, чтобы заверить мистера Харлоу в "Серебряном колоколе", что не будет никакой конкуренции за бизнес салуна. Или за бизнес миз Лейси, если уж на то пошло. Шоу доктора Оддико не предлагало ни выпивки, ни азартных игр, ни нарядно одетых танцовщиц, ничего подобного. На самом деле, как утверждал этот причудливый человек, их компания одобряет - нет, с удовольствием! - сотрудничество с местными заведениями, и если мистер Харлоу захочет отправлять тележку с виски в Лост-Мидоу на эти вечера, то можно будет договориться. То же самое касается сестер Мосс, у которых был общий магазин, или мистера и миссис Гиллинс из пекарни, если они захотят. А если кто-то из "Поваренка Нэн" захочет поставить ларек, то почему бы и нет? Устройте из этого событие! Устройте из этого полноценную ярмарку!
Человек с причудами - Себастьян Фарстейрс, как он представился папе Эммета, - действительно обладал немалым шармом, и это сослужило ему хорошую службу в большинстве других предприятий в окрестностях Сильвер-Ривер. Еще до конца дня он успел расклеить эти объявления почти в каждой витрине.
С тех пор о шоу говорили во всем городе, и Сильвер-Ривер гудел, как пчелиный улей в предвкушении.
А вчера днем, по словам людей, охранявших ранчо Коттонвудов, было замечено, что компания прибыла на место. По их словам, это была несовместимая солянка из вагонов, если таковая вообще существовала. Красочная, однако, даже до того, как начали появляться палатки и знамена. Никто из них не подъехал поближе, а просто наблюдал издалека. Но даже этого было достаточно, чтобы подтвердить одно из обещаний рекламной листовки.
"Парень, должно быть, семи-восьми футов ростом, если в нем не было ни дюйма", - говорили в тот вечер за ужином в "Кукпот Нэн". "Широкий, как два быка, и волосатый, как гризли. Их "Человек-гора", должно быть. Выглядел так, будто мог открутить голову любому трупу легко, как яблоко от плодоножки".
Был ли он вообще человеком, можно было только гадать. Все слышали рассказы о громадных лесных зверях, которых видели в Орегоне. Были и гигантские гориллы-обезьяны, пойманные в Африке; у миз Эбигейл была научная книга с подлинными фотографиями. А разве у некоторых местных диких племен не было легенд о превращении храбрецов в гигантских воинов-медведей?
Утро принесло еще одно заманчивое событие: в город вернулся модный человек Себастьян Фарстейрс в сопровождении еще двоих.
Одна из них была женщиной суровой восточной красоты, одетая с ног до головы в облегающую черную кожу - ни юбки, ни платья, только брюки, обтягивающие ее, как лак, - и она прямо-таки сверкала оружием. Мечи в ножнах, более тонкие, чем кавалерийские сабли, пересекали ее спину. Пояс с ножами, кинжалами и изогнутыми крючковатыми лезвиями опоясывал ее узкую талию, верхние части рук и худые бедра. Еще два кинжала, длинных и тонких, пронзали узловатый пучок ее волос. Ее раскосые эбеновые глаза были подобны лезвиям - острые и холодные.
 
Другой всадник, похоже, был мужчиной, но это было трудно определить, учитывая, что накидка с капюшоном и мантия глубокого алого цвета закрывали все, кроме рук в перчатках и ног, обутых в мягкую, податливую лайковую кожу. Все, что можно было разглядеть в багровых пределах капюшона, - это намек на бледное пятно, которое могло быть лицом в маске.
Или, как говорилось в афише, возможно, бледный лик живого призрака? А оружие женщины, возможно, указывало на смертоносное искусство Смертоносного Лотоса?
Ни один из них не заговорил, а просто молча ехал рядом с причудливым человеком. Он, однако, говорил достаточно для всех троих. Его тренированный голос звенел от одного конца главной улицы до другого, когда он, расцветая и жестикулируя, благодарил Сильвер Ривер за гостеприимство и выражал, как он и вся компания доктора Оддико рады перспективе пригласить таких хороших людей к себе в пятницу или субботу вечером. Или в обе! Некоторые чудеса нужно увидеть дважды, чтобы поверить!
В качестве дополнительного стимула он разбросал вокруг кучу бесплатных пропусков в Галерею гротесков, где, как он обещал, тех, кто отважится войти, встретят "десять немыслимых мерзостей, навеки сохраненных во всем своем отвратительном великолепии!". О, как же люди толкались, пихались и ломились, чтобы заполучить хоть одну!
Эммет наблюдал за всем этим из окна своей спальни, прижавшись носом к стеклу. Он слышал, как его отец внизу рычал что-то о том, что любой, кто настолько глуп, чтобы пойти на это шоу, заслуживает того, что получит... и надеялся, что кто-нибудь пострадает, чтобы он мог возбудить дело против этих дегенератов.
Эммет, как будто он еще не догадался об этом, знал, что о просьбе пойти с ним не может быть и речи. Чтобы еще больше закрепить эту мысль, его собственный папа объединил усилия с проповедником Гейнсом и мисс Эбигейл, и они втроем заставили мэра Фритта сделать заявление о том, что только лицам от пятнадцати лет и старше будет разрешено присутствовать на этом мероприятии, поскольку оно явно не подходит для детей.
Или для приличных дам, добавила миз Эбигейл, получив быструю поддержку мамы Эммета и большинства других жен и женщин из паствы проповедника Гейнса. Лейси Кавано знала, что ей лучше не высказывать свои мысли, хотя сестры Мосс - крепкие старые девы, взявшие на себя управление магазином, когда их отец умер, а их непутевый племянник сбежал, - не собирались позволять "церковным мышам и матерым гусям" указывать им, что делать.
Миссис МакКолл, мама Коди и Мины, тем временем заявила, что это будет отличная статья для ее газеты, хотя она с некоторой неохотой согласилась с тем, что, возможно, будет лучше оставить молодых людей дома... по крайней мере, в пятницу, чтобы дать родителям возможность судить самим.
Человек мог бы подумать, и Эмметт, конечно, подумал, что этого было бы достаточно для Коди; раз его мама отправится в пятницу, она обязательно даст ему разрешение на субботу. Черт возьми, Мина тоже, и их отец. Вся семья могла бы поехать, будь проклят мэр Фритт и его декларация.
Но, как считал Коди, этого было недостаточно. На случай, если мама решит отказаться, он быстро разработал план, как улизнуть, чтобы взглянуть и представить его друзьям в тот же день.
Альберт согласился без колебаний. Он объяснил, что порка - это не тот риск, о котором нужно беспокоиться. "Мой дедушка говорил нам, что в прошлые годы наш народ выпороли достаточно, чтобы хватило на несколько поколений вперед. Мы не злимся, мы просто разочарованы тем, что мамин взгляд - достаточное наказание".
В этом Эмметт тоже сомневался, и на каком-то внутреннем уровне чувствовал обиду, поскольку, действительно, только он рисковал получить реальную порку, но он смирился и пустил все на самотек. Не то чтобы его отец нуждался в оправдании, во всяком случае. Недожаренный бифштекс, в котором еще сохранился розовый румянец, отправил бы миссис Прайс в постель со свежими синяками, пусть и аккуратно расположенными на рукавах и воротнике, чтобы их не было видно. И даже когда покойный родственник на востоке оставил ей неплохую сумму, которая, казалось бы, должна была порадовать ее мужа, это лишь еще больше разжигало его раздражение.