Битва талантов (СИ)
— Твой ранг. Точнее — его отсутствие.
Я промолчал. Знал, к чему он клонил.
— Ты сейчас формально — шестой ранг, — продолжал отец. — Для текущих задач мастерской этого хватает. Работа с самоцветами низшего порядка, базовые контуры, вспомогательные операции. Но для императорского заказа этого недостаточно.
Я посмотрел в окно. Мимо проплывала Петровская сторона — деревья, ограды, тишина. Где-то там, за этими оградами, стояли особняки, в которых люди не знали проблем с бюрократией. Или, по крайней мере, имели достаточно слуг, чтобы не замечать их.
Полтора века опыта. Девятый ранг в прошлой жизни. Руки, которые создавали шедевры для императорских дворов Европы. А формально — шестой ранг и отсутствие допуска к камням, которые я мог бы огранить с закрытыми глазами.
Абсурд, но таковы правила. И если я хочу выиграть по правилам — придётся по ним играть.
— Ты нужен мне на проекте, Саша, — вздохнул отец. — Не только как координатор, но и как мастер. Я намерен поручить тебе контроль работ с самоцветами среднего порядка. Но без седьмого ранга это невозможно.
— Значит, будет, — отозвался я. — Когда ближайшая сессия?
— Через две недели. Нужно подать заявку через Гильдию.
Полтора века назад я принимал экзамены. Теперь — сдаю. Жизнь, при всей своей предсказуемости, иногда умеет изобретать изысканные формы иронии.
— Хорошо. Сегодня же подам заявку. К теории я подготовлюсь за три вечера. Практика… — я позволил себе улыбку, — надеюсь, не подведёт.
Отец покачал головой. Он, разумеется, не знал, что для меня экзамен на седьмой ранг — примерно то же, что для шахматного гроссмейстера сдать нормативы по шашкам. Но пусть думает, что хочет.
— Я горжусь тобой, Саша, — сказал он негромко. — Но как отец обязан напомнить: не зазнавайся. На экзамене бывает всякое. Тем более что в комиссии наверняка будет Бертельс.
— Не буду, — пообещал я. И это была чистая правда: зазнаваться я перестал примерно в тысяча восемьсот девяносто седьмом году, когда один мой шедевр раскололся на части из-за микроскопической трещины в рубине, которую я не счёл нужным проверить повторно. С тех пор — только внимательность и штангенциркуль.
Штиль свернул на Невский. До мастерской на Большой Морской оставалось минут десять.
Телефон в кармане завибрировал. Я достал его машинально, ожидая сообщение от Лены или Воронина.
На экране высветилось другое имя — «Алла Самойлова».
Сообщение было коротким, и тон его был подчёркнуто деловым — ровно настолько, чтобы не вызвать вопросов у любого, кто случайно заглянет в переписку.
«Александр Васильевич, добрый день. В Эрмитаже открылась выставка китайского искусства эпохи Мин и Цин — фарфор, нефритовые скульптуры, свитки, предметы интерьера. Мне показалось, что это может быть полезно для вашего проекта. Если у вас найдётся время — была бы рада показать. Вы свободны завтра, в два часа дня?»
Я перечитал дважды. Выставка китайского искусства для мастера, работающего над подарком китайскому императору, — что может быть естественнее? Деловое предложение, уместное, профессиональное. Никто — ни мать Аллы, ни светские сплетницы, ни самый придирчивый блюститель приличий — не смог бы найти в этих строчках ничего предосудительного.
Но я-то знал Аллу. И читал между строк так же легко, как читал включения в камне под лупой.
После того как графиня Самойлова прервала наше деловое сотрудничество, любой контакт между нами оказался под негласным запретом. Не юридическим, не формальным — социальным. Тем самым, который в аристократических кругах важнее любого закона. Дочь графини Самойловой не встречается наедине с купеческим сыном — и точка.
Но выставка в Эрмитаже была единственной лазейкой. Публичное место, культурное мероприятие, железный повод. Катерина — верная компаньонка, исполняющая роль дуэньи с тактом и профессионализмом, достойным лучшего применения, — разумеется, будет присутствовать. Приличия соблюдены.
Фактически — это была записка в бутылке, брошенная через пропасть, которую мы оба предпочитали не замечать.
Я набрал ответ:
«Благодарю, Алла Михайловна. С удовольствием. В два часа у главного входа. А. Ф.».
Отец рядом дремал — или делал вид, что дремал. Тренировка у Барсукова выжимала из него всё до капли, и в машине он обычно восстанавливался или даже спал.
Штиль привычно молчал. За окном Невский проспект нёс бесконечный поток людей, экипажей, автомобилей — равнодушный ко всему, как и полагается главной артерии столицы.
Мы приехали на Большую Морскую. Отец, проснувшись, ушёл наверх — переодеться и отдохнуть перед вечерней работой. Я спустился в мастерскую.
Лена была за столом — как всегда, в окружении бумаг, ноутбука и калькулятора. Увидев меня, она подняла голову.
— Ну что? Как отец?
— Прогресс. Барсуков доволен, насколько Барсуков вообще способен быть доволен. Конец мая — реальный срок для девятого ранга.
— Отлично. — Она вернулась к экрану, но через секунду снова подняла глаза. — Что ещё?
— Ничего, — ответил я, убирая телефон. — Работаем.
Лена посмотрела на меня тем самым взглядом, который сёстры во всех эпохах и на всех континентах адресуют братьям, когда те врут. Выразительным, всезнающим и абсолютно невыносимым. Но комментировать не стала.
Мудрая девочка.
* * *На следующий день в без пяти два я стоял у главного входа в Эрмитаж.
Весна неумолимо отвоёвывала позиции у холода. Воздух был мягче, чем неделю назад, свет — другим: не зимний тусклый, а уже весенний, бледно-золотой, обещающий тепло.
Нева внизу потеряла свинцовую зимнюю тяжесть и играла серебром. На Дворцовой площади туристы фотографировались у Александровской колонны, и ветер нёс от Адмиралтейства запах талого снега.
Алла появилась ровно в два. За её плечом маячила Катерина — молчаливая, незаметная, державшаяся на расстоянии ровно двух шагов. Достаточно близко для приличий, достаточно далеко для разговора. Катерина владела этим искусством виртуозно.
Алла была одета строго — тёмно-синее платье, короткий жакет, минимум украшений. Серьги с мелкими сапфирами, наш модульный браслет на запястье. Ювелирный минимализм, который я всегда ценил: когда женщине не нужно прятаться за камнями — значит, ей есть что показать и без них.
— Александр Васильевич, — она протянула руку. — Рада, что нашли время.
— Алла Михайловна. — Я пожал её ладонь. Чуть дольше, чем требовал этикет, но чуть короче, чем хотелось.
— Выставка на втором этаже, — сказала Алла, и мы вошли.
Эрмитаж в будний день дышал спокойствием. Туристов было немного, в залах стояла та особая музейная тишина, которая состоит из приглушённых шагов, шёпота и далёкого эха. Мы поднялись по лестнице, прошли через анфиладу залов и свернули к временной экспозиции.
Китайское искусство эпохи Мин и Цин, экспонаты из государственного исторического хранилища. Императорская семья, к её чести, не прятала коллекцию от народа, и двери Эрмитажа были открыты для всех желающих.
Сам государь давно не обитал в Зимнем, предпочитая жить в Аничковом дворце. Зимний использовался для совещаний, официальных встреч и торжеств. Своего рода витрина империи.
Мы с Аллой бродили вдоль витрин.
Фарфор — бело-голубой, с тонкой кобальтовой росписью: драконы, облака, горные пейзажи, цветущие сливы. Вазы, блюда, чайники — каждый предмет был одновременно утилитарным и совершенным, как всё, что создавали китайские мастера. Они не разделяли красоту и функцию — для них это было одно и то же. Позиция, которую я принимал целиком.
Нефритовые скульптуры стояли в отдельных витринах под направленным светом. Фигурки животных, ритуальные сосуды, печати. Белый нефрит, зелёный нефрит, нефрит цвета бараньего жира. Каждый камень отполирован так, что хотелось протянуть руку и погладить.
— Обратите внимание на этот, — Алла остановилась у витрины. — Сосуд для вина, шестнадцатый век. Видите, как мастер обыграл естественные прожилки камня?