Битва талантов (СИ)

— Ключ — в начальном импульсе, — объяснил я, пока спираль медленно замедлялась. — Не нужно тратить энергию на удержание. Нужно потратить её на правильный запуск. Закручиваешь контур по спирали — и он держится сам. Энергия замыкается в петлю.
Отец смотрел на сферу не отрываясь. Спираль продолжала вращаться — тридцать секунд, тридцать пять…
На сороковой секунде она, наконец, замерла.
  
— Без рук, — тихо произнёс он. — Ты убрал руки, и оно продолжало работать.
— Именно. Самоподдерживающийся контур. В этом принцип. Попробуй и ты.
Отец сосредоточился. Я видел, что после тренировки ему было тяжело собраться, но рост происходит именно в такие моменты — когда кажется, что всё, ты больше не можешь, но всё же выжимаешь из себя последнее усилие.
Первая попытка. Воздух над его ладонью дёрнулся, начал закручиваться — но криво, рвано, как бельё на верёвке при шквальном ветре. Спираль не формировалась — получалась та же воронка, что и на тренировке у Барсукова.
— Не силой, — подсказал я. — Ты снова давишь. Представь, что запускаешь волчок. Одно движение — точное, мягкое. И сразу отпускаешь.
Отец стиснул зубы. Я видел, как тяжело ему давалось это «отпустить» — полвека работы приучили его к контролю, к железной хватке над каждым процессом. Отпустить контроль для него было всё равно что для снайпера закрыть глаза перед выстрелом.
Вторая попытка. Лучше. Воздух закрутился — криво, неравномерно, но угадывалась форма спирали. Два витка, три…
Рассыпалась.
— Ещё раз, — сказал отец, не дожидаясь моих слов.
Третья попытка. Ладонь поднята к потолку, глаза закрыты, дыхание ровное. Импульс — мягче, точнее, с лёгким вращательным движением запястий. Внутри сферы закрутилась спираль — пока слабая, пока нестабильная, но уже спираль. Настоящая, с правильным направлением вращения и расширением витков.
Одна секунда. Две. Три…
На четвёртой — снова рассыпалась. Но три секунды она держалась! Три секунды, в течение которых воздушный контур существовал по новому принципу. Не удерживаемый — а самоподдерживающийся.
Для первой попытки — превосходно.
Отец открыл глаза. Посмотрел на ладонь, потом на меня. На его лице было выражение, которое я видел нечасто: удивление пополам с азартом. Так выглядит мастер, который обнаружил, что знакомый инструмент можно держать другой стороной — и он работает лучше.
— Где ты это нашёл? — спросил он.
— В одной старой книге на немецком, — ответил я. Ложь, ставшая привычной, как старые тапочки. — Придворный баварский маг экспериментировал с воздушными контурами в конце карьеры. Считал спиральный метод более эффективным, но не успел довести до практики.
Отец покачал головой.
— Он явно был гением.
Я усмехнулся:
— У него просто было много свободного времени.
Мы помолчали. За окном мастерской темнел мартовский вечер — фонари на Большой Морской зажигались один за другим, и их свет, отражаясь в мокром тротуаре, превращал улицу в подобие реки из жидкого золота.
Отец посмотрел на сферу, потом на яйцо-заготовку, стоявшую на соседнем верстаке. Серебряное, гладкое, ждущее. Два проекта, две задачи — и обе требовали одного и того же: терпения, мастерства и времени, которого не хватало.
— Ещё раз? — спросил он.
Я кивнул.
Мы работали до полуночи. Тринадцать попыток. К последней — спираль держалась целых шесть секунд. Прогресс, от которого Барсуков, вероятно, поднял бы обе брови — невиданное проявление эмоций для него.
Когда отец, наконец, поставил сферу на стол и откинулся на спинку стула, лицо его было серым от усталости, а руки дрожали так, что он не смог бы вдеть нитку в иголку. Но улыбка — та тихая, глубокая улыбка мастера, который нащупал верный путь, — не сходила с его губ.
— Завтра, — сказал он, вставая. — Завтра продолжим.
— Завтра у тебя Барсуков в семь утра, — напомнил я. — И работа в мастерской до вечера. Когда успеешь?
Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я хорошо знал. Выражением человека, которому говорят «невозможно» — а он слышит «попробуй».
— Успею, — сказал Василий. И пошёл спать.
Я остался в мастерской один. Часы на стене показывали четверть первого ночи.
Кажется, мне всё ещё есть чему научить потомков.
* * *
Воронин загрузил в печь уже третью партию — сто двадцать штук, тип четвёртый и пятый, для боковых поверхностей яйца.
Температура — шестьсот градусов, выдержка десять минут, медленное охлаждение. Процедура, отработанная за последние дни до автоматизма, но я всё равно проверял каждый этап лично. Паранойя — двигатель прогресса. Особенно когда кто-то подменяет тебе камни.
— Покажите чертёж дракона, — попросил я, пока печь набирала температуру.
Воронин молча развернул на верстаке лист. Дракон был разбит на семнадцать секций — голова, шея, четыре лапы, хвост, десять сегментов тела. Каждая секция отливалась отдельно из золота и потом собиралась на серебряном каркасе. Рядом лежал макет из полимерной глины — тот самый, что произвёл впечатление на комиссию, — и к нему были приложены десятки обмеров с точностью до сотой доли миллиметра.
— Вот здесь, — я указал карандашом на переход от шеи к телу, — гнёзда под изумруды нужно сместить на полмиллиметра к центру. Иначе чешуйки шестого типа не лягут плотно, и артефактный контур на стыке порвётся.
Воронин наклонился, прищурился, потом кивнул.
— Понял. Переделаю шаблон сегодня.
— И ещё — лапы. Каждый коготь делаем отдельно. Отцу нужны восковые модели к пятнице, чтобы он успел проверить пропорции до начала литья.
— Сделаю, Александр Васильевич. Успеем.
Воронин был из тех людей, которые говорили мало, делали много и никогда не переспрашивали дважды. Идеальный работник. Если бы все люди на земле были Ворониными, цивилизация давно бы колонизировала Марс. Правда, на Марсе было бы очень тихо.
Я оставил его за чертежами и перешёл к контролю отожжённых чешуек из вчерашней партии. Девяносто шесть штук лежали на бархатном лотке ровными рядами — серебристые, матовые, каждая с едва заметным изгибом. Я брал их по одной, проверял геометрию штангенциркулем, осматривал под лупой на предмет микротрещин. Монотонная, кропотливая работа, от которой уже через полчаса начинает болеть шея.
Из девяноста шести три я забраковал. Две с микроскопическими раковинами, одна с неравномерным изгибом. Три процента брака — приемлемо для серийного производства, но для императорского проекта я бы предпочёл ноль.
Телефон завибрировал. Лена.
— Саша, коротко. Кузнецовы согласились на встречу в четверг. Старший Кузнецов, как ты и предупреждал, начал торговаться ещё по телефону — запросил двадцать процентов сверху за срочность. Я сказала, что обсудим при личной встрече.
— Правильно. Больше пятнадцати не даём. И только при железной гарантии сроков.
— Ага. А ещё Зотов прислал пробные образцы застёжек. Шесть штук, разных типов. Я осмотрела — качество хорошее. Но финальное слово за папой, как договаривались.
— Пусть вечером посмотрит. Что ещё?
— Предзаказов за ночь прибавилось ещё двенадцать…
— Живём, — хмыкнул я.
— Живём, — согласилась она и отключилась.
Я вернулся к чешуйкам. Печь пискнула — третья партия была готова. Воронин начал выгрузку, и мастерская наполнилась сухим жаром раскалённого металла.
В десять тридцать зазвонил телефон. Номер на экране заставил меня отложить лупу.
Дядя Костя.
— Александр Васильевич, — голос Константина Филипповича звучал иначе, чем обычно. Не бархатный баритон гостеприимного хозяина «Англетера», а сухой, деловой тон человека, который перешёл от светских любезностей к конкретике.
  
— Слушаю.
— Есть разговор. Не телефонный. Приезжайте ко мне в час дня. Только не в гостиницу, а в «Касабланку» на Апраксином. Мой человек встретит.
Апрашка. Вот как.
В последнее время наши встречи проходили в «Англетере» — респектабельно, среди картин и антиквариата. Апраксин двор — другая территория. Торговые ряды, лабиринт лавок и складов, место, где можно купить всё — от подержанного самовара до информации, которую не найдёшь ни в одной газете. Когда Дядя Костя приглашал на Апрашку, это означало, что разговор уж точно не для парадных стен.