Битва талантов (СИ)
Поэтичный проект, красивый. Но Сазонов был слишком молодым мастером, и это чувствовалось. Волны были чуть грубоваты, фигурка императора — схематична. А главное…
— Император не гребёт сам, — тихо, но отчётливо заметил Лю Вэньцзе. — Это не императорский образ.
Сазонов попытался объяснить символику — император направляет судьбу народа, как лодку по реке, — но Оболенский подвёл черту:
— Идея интересная, но исполнение… нуждается в доработке.
Мягкая формулировка. В переводе с дипломатического придворного на русский — сыровато.
Седьмым по списку выступал Михаил Хлебников.
Он вышел к трибуне с видом человека, заранее знающего, что ему откажут, но обязанного попытаться. «Феникс Возрождения» — фигура феникса, восстающего из пламени. Золото, красные и оранжевые эмали, рубины, цитрины, гранаты, шпинель. Символика прозрачна до неприличия — возрождение репутации семьи Хлебниковых из пепла скандала.
Работа была достойная — восьмой ранг, но руки у этого Хлебникова росли из правильного места. Эмали яркие, фигура динамичная, пламя выполнено с ощущением движения.
Но Лю Вэньцзе, казалось, не щадил никого.
— В китайской традиции феникс — фэнхуан — женский символ, пара дракону. Ваш феникс — западный, огненный. Это культурная ошибка. Для китайского императора такой подарок, боюсь, неуместен.
Хлебников попытался защищаться, но аргументов у него не нашлось. Он вернулся на место, сел, сжал кулаки на коленях.
Восьмой — Владимир Карлович фон Дервиз. Немецкая точность в каждом движении. «Часы Небесного Мандата» — астрономические часы в форме пагоды, тридцать пять сантиметров высотой. Платина, горный хрусталь, золото и необходимые самоцветы высшего порядка.
Механизм показывал время, фазы луны, положение звёзд и китайский календарь — всё одновременно, с безупречной точностью. Каждая шестерёнка — произведение инженерного искусства.
— Часы — символ порядка, который ценят во всех культурах, — объяснил фон Дервиз с лёгким немецким акцентом.
Комиссия осмотрела часы с профессиональным интересом, но без энтузиазма. Толстой оценил техническое мастерство. Лю Вэньцзе кивнул — культурных ошибок не было, — но и не выразил восторга. Слишком функционально, слишком рационально. Часы — это инструмент, а не произведение искусства, которое трогает душу.
Фон Дервиз принял холодный приём стоически. Немцы умеют проигрывать с достоинством.
Оболенский сверился со списком.
— Участник номер девять — Василий Фридрихович Фаберже.
Отец поднялся.
Зал обратил на него все взгляды — и я физически ощутил их вес. Последний участник. Девятый из девяти. Представитель скандальной фамилии, которая только что выиграла суд против Хлебникова и Волкова. Журналистская сенсация. Тёмная лошадка.
Всё это читалось на лицах зрителей.
Холмский поставил кейс на стол для демонстрации. Я встал у трибуны и занялся презентацией. Отец готовился выступить с речью.
— Уважаемая комиссия, — начал он. — Дом Фаберже представляет проект «Жемчужина мудрости».
Холмский одним ловким движением раскрыл короб.
Серебристая чешуя переливалась радугой под светом прожекторов. Золотой дракон обвивал яйцо, устремляясь к вершине. Жемчужина в его пасти мерцала перламутром. Облака-основание, казалось, действительно парили.
— Дракон — главный символ императорской власти в Китае. Не чудовище, не зверь, каким его представляет западная традиция. Это воплощение мудрости, силы и гармонии. Он управляет водой и дождём, приносит урожай и процветание. Император Поднебесной — Сын Неба, и дракон — его символ. Пятипалый — привилегия, принадлежащая ему одному.
Он говорил спокойно, размеренно, показывая детали макета. Члены комиссии внимательно изучали макет, подавшись вперёд.
— Жемчужина мудрости в пасти дракона — символ просветления правителя. Четыре стихии представлены самоцветами: изумруды — земля, сапфиры — вода, рубины — огонь, алмазы — воздух. Александриты — универсальные усилители. Облака в основании — связь с Небом.
Отец объяснил технику. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы для яйца. Золото — для дракона. Платина — для крепления камней. Девять типов чешуек, около двух тысяч камней. Каждый — настоящий самоцвет высшего порядка в финальном изделии. Артефактная вязь — на каждой чешуйке, создающая единое защитное поле.
Зал притих. Китайский советник вышел из-за стола комиссии, подошёл к макету. Наклонился. Рассматривал — долго, внимательно, как ювелир проверяет подлинность камня.
Считал пальцы на лапах дракона. Шевелил губами: раз, два, три, четыре, пять.
— Пять, — произнёс он вслух. — Правильно.
Осмотрел позу.
— Восходящий. Символ подъёма. Хорошо.
Жемчужина.
— Чжу, — сказал он по-китайски. — Жемчужина мудрости. Верно.
Он выпрямился. Посмотрел на Василия, кивнул и вернулся на место.
— Благодарю, — сказал Оболенский. — Вопросы к участнику. Господин Лю?
Лю Вэньцзе наклонился к микрофону:
— Господин Фаберже, вы консультировались с китайскими специалистами при разработке проекта?
— Да. Профессор Ремизов из Императорской Академии наук — синолог с сорокалетним стажем. Он подтвердил полное соответствие проекта китайской традиции.
— Почему именно яйцо? — продолжил Лю. — В китайской традиции яйцо — не основной символ.
Я взял слово:
— Яйцо — символ начала в культурах всего мира, включая китайскую. Космическое яйцо Паньгу — начало мироздания. Кроме того, это наша фирменная традиция. Пасхальные яйца Фаберже создавались для русских императоров на протяжении десятилетий. Мы адаптировали эту традицию для китайского императора — сохранив форму, но наполнив её китайским содержанием. Мост между двумя культурами, что показалось нам особенно важно с учётом давней дружбы нашей империи с Поднебесной.
Лю кивнул:
— Хорошо.
Танеев поднял руку:
— Четыре стихии — концепция скорее даосская. Но в китайской традиции пять элементов: дерево, огонь, земля, металл, вода. Почему четыре, а не пять?
Я был готов к этому вопросу. Готовился к нему специально.
— Мы объединили обе концепции. Четыре стихии связаны с самоцветами — это язык артефакторики, который понятен обеим культурам. Но артефактные контуры, нанесённые на чешуйки, включают все пять элементов китайской системы: металл, дерево, огонь, земля, вода. Постамент артефакта будет его частью, мы выполним его из палисандра. Это синтез двух традиций, а не замена одной другой.
Толстой из Академии художеств обратился к отцу:
— Василий Фридрихович, вы — грандмастер восьмого ранга. Но работа такого масштаба, с такой плотностью артефактных контуров, предполагает скорее девятый. Справитесь?
Отец улыбнулся.
— Я отвечаю за концепцию и ключевые этапы работы, но не за весь проект в одиночку. У нас команда из пятнадцати специалистов, включая мастеров высших рангов. Кроме того, — он позволил себе тень улыбки, — быть может, к завершению проекта я успею повысить ранг.
Толстой усмехнулся:
— Амбициозно, Василий Фридрихович…
— Вопросов больше нет. Благодарим вас, господин Фаберже.
Отец поклонился комиссии. Холмский бережно убрал макет в кейс, и мы вернулись на свои места.
Холмский наклонился ко мне и прошептал:
— Кажется, всё отлично, Александр Васильевич…
Оболенский поднялся.
— Благодарим всех участников за выступления и детально подготовленные проекты. Комиссия удаляется на совещание. Решение будет объявлено сегодня в восемнадцать ноль-ноль. Для участников конкурса и их помощников будет организован обед.
Семеро членов комиссии поднялись и вышли через боковую дверь. Зрители начали перешёптываться.
Итак, мы сделали всё, что могли. Даже придирчивый Лю Вэньцзе кивнул, причём дважды. Танеев назвал решение интересным. Оболенский толком не нашёл, к чему придраться.
Теперь всё решит комиссия. А нам оставалось только ждать.
Ждать я умел. Полтора века практики, как никак.
Глава 2
После весьма обильного обеда в назначенное время участников конкурса проводили в один из парадных залов — восемьсот квадратных метров имперского величия, предназначенного для того, чтобы каждый входящий почувствовал себя ничтожеством.