Сёрфер. Вкус холода (СИ)

Раньше у меня бывали приступы мигрени. Вот такие – до тошноты и даже рвоты. Это всегда было связано с нервным перенапряжением и усталостью. Ну и алкоголь тоже мог поспособствовать. Вадим был прав, обращая моё внимание, что я увлеклась коктейлями вчера. Но такие приступы случались и без капли выпитого спиртного, а с тех пор, как мы начали жить вместе, их не было ни разу. И вот опять.
В итоге моё катание в горах сегодня отменилось. Вместо этого я приняла две таблетки и легла обратно спать с холодным мокрым полотенцем на лбу. Вадим хотел остаться со мной, но я знаю, что это недомогание всегда проходит у меня долго, может и на целый день растянуться. При этом мне необходима полная тишина и темнота. Так зачем ему скучать рядом? Поэтому они втроём, как и планировалось накануне, уехали кататься в горы, а я осталась в отеле. К счастью, на этот раз, после нескольких часов глубокого сна, мигрень прошла, и я снова чувствую себя человеком.
– Тебе надо поесть. Сходи, пообедай в отельный ресторан. Только спать больше не стоит, а то ночью не заснёшь.
– Да, ты прав. А как у вас там дела?
– Нормально. Катаемся. Сегодня тепло, солнышко – красота! Сёрфер-фрирайдер опять укатил на красные трассы. А мы с Машей катаемся вместе, – весело рассказывает он и только этот «сёрфер-фрирайдер» звучит с пренебрежительными нотками, – Я позвоню, когда соберёмся ехать обратно. Думаю, ещё часа два, и поедем. А ты сходи, пообедай!
– Хорошо, папочка – схожу.
Я с улыбкой кладу мобильный обратно на тумбочку.
Меня не волнует тот факт, что Маша опять катается с Вадимом вдвоём. Я уверена в муже. И Беляева наверняка заняла выжидательную позицию, или сменила предмет влюблённости после прошедшей ночи. Кстати, о прошедшей ночи – вот это меня волнует. Это меня просто выбешивает! Хотя и понимаю, я – с мужем, а Кир и Маша имеют право делать что хотят.
Иду в ванную, принимаю контрастный душ, чтобы проснуться и взбодриться. Но он не сильно помогает мне в этом. Наносить макияж нет ни сил, ни желания. Да и зачем? Я же на отдыхе, одна. Сейчас пообедаю, после обеда немного прогуляюсь. Надеваю тёплые кроссовки, накидываю лёгкую демисезонную куртку, подхватываю рюкзак и покидаю номер.
По дороге в отельный ресторан мне звонит Маша. Мне не хочется с ней разговаривать, но я всё же отвечаю.
– Как самочувствие, бедняжечка моя? Вадим сказал, ты уже оклемалась? – её голос звучит как-то преувеличенно бодро и заботливо.
– Да. Вполне.
– Что делаешь?
– Иду обедать.
– А после какие планы?
– Пока не решила. А что?
– Ничего, просто решила узнать, не скучаешь ли ты там одна.
– Нет. Я найду, чем себя занять, не переживай!
– О, да! В этом я не сомневаюсь! – звучит с досадой и следом прилетает неожиданное и непонятное, – Как ты это делаешь, Тихонравова?
– Делаю что?
– Ничего! Ладно, до вечера.
Связь прерывается, а я некоторое время с недоумением смотрю на экран мобильного – странный звонок. Вспоминаю, что Маша за завтраком была какая-то притихшая и задумчивая, а Кира я вообще с утра не видела.
К счастью для него и для меня. Иначе …. А что «иначе»? 
***
После обеда решаю зайти в номер, и накинуть худи под куртку для прогулки по улице. В одной футболке прохладно. Проходя по коридору отеля, замечаю, что дверь номера наших соседей приоткрыта. «Уборка» – мелькает в голове мысль, но тележки горничной рядом с нею нет, а внутри узкой прихожей видно, лежащий на полу рядом с дверью, зачехлённый сноуборд Кира. Я останавливаюсь, чувствуя волнение и растущую тревогу следом.
Так вот с чем был связан этот странный Машин звонок!
На пороге появляется хозяин сноуборда, хочет закрыть дверь, но замечает меня. Видно, что он зашёл совсем недавно, не успел даже куртку снять.
– Накатался уже? Что так быстро? – выпаливаю злобно и скрещиваю руки на груди.
Он окидывает меня хмурым взглядом.
– Я убрался на склоне. Схватил переднего канта и повредил плечо.
– Бедняжка! И что с плечом? – в моём тоне звучит ироничное недоверие.
Терновский медленно и осторожно снимает правой рукой куртку, вешает её на крючок вешалки в прихожей, при этом морщит лицо и подхватывает левое предплечье.
 
– Ничего серьёзного. Я заехал в травму и сделал рентген – ушиб и растяжение.
– И как же это тебя так угораздило, интересно? – по интонации ясно, что я не верю в эту историю с повреждённым плечом.
– Думаешь, я вру? – всё тот же хмурый взгляд, – Зачем?
– Вот и я думаю – зачем?
– Твою мать! Иди себе дальше, куда шла!
Дверь захлопывается перед моим носом.
Ох, и не фига ж себе! Может и правда убрался, раз такой злой?
Открываю дверь своего номера, снимаю куртку, надеваю худи. Почему-то злость отступает, и происходящее начинает меня забавлять. Пока чищу зубы, критически разглядываю себя в зеркало. Вид бледный и усталый. Надо бы всё же нанести на лицо тональник и замаскировать синяки под глазами. Протягиваю руку к косметичке, но тут же останавливаюсь.
Так! И ради кого ты, вдруг, решила освежить свой внешний вид? Обойдётся!
Яркое солнце по-прежнему светит в окно. Вместо того, чтобы сразу пойти, как и собиралась, на прогулку, выхожу на балкон, облокачиваюсь локтями о перила. Чуть погодя Кир выходит на соседний. Зеркалит мою позу и снова морщит при этом лицо.
– Я правда убрался на склоне! Что-то попалось под доску при повороте. Не успел ничего понять. Вот и угораздило.
Я ничего не отвечаю, подставляя лицо солнечным лучам, прикрываю глаза. Он тоже молчит, но я чувствую на себе его взгляд. Поворачиваю голову навстречу, прикрываю лоб ладонью, защищаясь от солнца. Наши глаза встречаются. Он смотрит как-то странно, словно любуется.
– Ты без косметики такая … – он замолкает, не договорив.
– Какая?
– Ну, более нежная, беззащитная, домашняя что ли. Какая была там, … в Коктебеле.
Эти слова вызывают во мне внутренний трепет (я почти не пользовалась косметикой тогда, давая коже лица отдохнуть и загореть). Но тут же внутренне подбираюсь.
– Кир, не начинай! Я же просила!
На его губах появляется печальная усмешка.
– Да понял я – понял. Я всё понял! Ты – верная жена. Любишь мужа. У тебя всё хорошо. А я просто недоразумение на твоём пути, сбивающее с толку. Твоему мужу очень повезло! – снова печальная усмешка, – Так что, расслабься. Давай просто погуляем пока погода хорошая? Вечером обещали дождь.
– Никуда я с тобой не пойду!
– Да перестань! Завтра вернёмся в Москву, и ты меня больше не увидишь. Обещаю! А сейчас всё равно делать нечего, пока твой муж не вернулся. Мы ведь можем просто вместе погулять?
Просто вместе погулять? 
Почему-то именно сейчас я вспоминаю ту историю о трагедии на Чегете, и вопрос вырывается сам.
– Скажи, а эта погибшая девушка, Надя – у тебя с ней что-то было?
Сначала ответом мне служит только внимательный прищур глаз, в котором сквозит явное удивление моей наблюдательности.
– Нет. Я же говорил тебе, что никогда не связывался с замужними женщинами.
– Но она тебе нравилась. Ты хотел её. И она тебя, наверняка, выделяла как мужчину среди остальных. Верно? Ты поэтому вызвался добровольцем в поиски?
– Верно, – спокойно соглашается он, – Но вызвался не только поэтому. Там погибло четверо, Оля! Всех я знал лично. – вздыхает, окидывая тяжёлым взглядом, в котором сквозит боль, – Если бы она и остальные были в группе со мной или с гидом – этого бы не случилось. Она погибла, потому что её муж возомнил себя крутым, захотел нам с Бизоном что-то доказать и хреново руководил группой. Горы не прощают глупости и безответственности. А если бы его не увезли в больницу с переломами, когда вытащили, я бы ему ещё добавил за то, что его дурость убила её и ещё трех человек. Самая нелепая и печальная смерть, когда люди внезапно погибают вот так – из-за чьей-то глупости!
Кир замолкает, выжидательно глядя на меня – спрошу ещё что-то или нет. Я не спрашиваю. Я вспоминаю его слова, сказанные мне три года назад у того белого обелиска на горе Клементьева: «Все мы однажды умрём. Но смерть – знаешь, она заставляет меня чувствовать бессилие и уязвимость. Потому, что я привык думать, что сам управляю своей судьбой. А внезапная смерть не безразличных мне людей – это, пожалуй, единственное, что я не могу контролировать».