Заветы

Мы все гребли и гребли. У каждой было по веслу. Я никогда не плавала на лодке и грести не умела. Я ослабела, устала, руки сводило болью.
– Не могу, – сказала я.
– Давай-давай! – закричала Николь. – Нормально!
Где-то поблизости волны грохотали о берег, но в кромешной тьме я не понимала, где этот берег есть. А потом на лодку накатила громадная волна, и Николь крикнула:
  
– Греби! Греби, и хоть ты что!
Что-то заскрежетало – видимо, гравий, – и опять накатила большая волна, и лодка перевернулась набок, а нас выбросило на землю. Я на коленях стояла в воде, новая волна сбила меня, но я как-то умудрилась встать, а потом из темноты появилась рука Николь и затащила меня на какие-то большие валуны. А потом мы поднялись на ноги, и океану уже было до нас не добраться. Я вся дрожала, зубы у меня стучали, руки и ноги онемели. Николь бросилась мне на шею.
– Выбрались! Выбрались! Я думала, конец! – вопила она. – Я, блин, надеюсь, это какой надо берег! – Она хохотала, но задыхалась.
В сердце своем я сказала: «Милый Бог. Спасибо тебе».
Протокол свидетельских показаний 369Б
70
Еще бы чуть-чуть – и все. Мы едва копыта не отбросили. Нас могло унести отливом – угодили бы в Южную Америку, но скорее Галаад подобрал бы нас и вздернул на Стене. Я так горжусь Агнес – после той ночи она мне по правде сестра. Она старалась, даже на последнем издыхании. Без нее я бы на этой лодке не выгребла.
Валуны были коварные. Везде скользкие водоросли. Видела я не очень хорошо, потому что темно. Рядом была Агнес – это плюс, потому что я уже бредила. Левая рука была как не моя – будто ее от меня отрезали и она просто на рукаве болталась.
Мы перелезли через валуны и заплюхали по лужам, оскальзываясь и оступаясь. Я не знала, куда мы идем, но если в горку, значит, прочь от волн. Я так устала, что засыпала на ходу. Прикидывала: надо же, сюда добралась, а здесь отключусь, и упаду, и башку себе разобью. Бекка сказала: Осталось чуть-чуть. Я не помнила, чтоб она была в лодке, но она шла с нами по пляжу, только я ее не видела, потому что слишком темно. Потом она сказала: Вон туда посмотри. Иди на свет.
Кто-то закричал нам с утеса. Наверху суетились фонари, чей-то голос заорал:
– Вон они!
Потом другой окликнул:
– Сюда!
Я так устала, что орать не могла. Потом стало песчанее, а справа и сверху к нам двинулись фонари.
С одним фонарем появилась Ада.
– Получилось, – сказала она.
А я сказала:
– Ага, – и упала.
Кто-то поднял меня и понес. Гарт. Он сказал:
– А я тебе что говорил? Умница! Вот я знал, что ты победишь.
Я в ответ ухмыльнулась.
Мы поднялись в горку, а там были яркие огни, и люди с телекамерами, и кто-то сказал:
– Ну-ка улыбочку.
И тут я вырубилась.
Нас по воздуху доставили в медицинский центр для беженцев на Кампобелло и накачали меня антибиотиками, так что, когда я проснулась, рука была не такая распухшая и не очень ныла.
У постели сидела моя сестра Агнес в джинсах и фуфайке, на которой было написано: «БЕГИ, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ – ПРОТИВ РАКА ПЕЧЕНИ». Это было смешно, потому что мы тем и занимались – бежали, чтобы выжить. Агнес держала меня за руку. С Агнес были Ада, и Элайджа, и Гарт. И все улыбались, как ненормальные.
Сестра сказала мне:
– Это чудо. Ты спасла нам жизнь.
– Мы вами обеими ужасно гордимся, – сказал Элайджа. – Простите за лодку – вас должны были доставить в гавань.
– Вы в новостях по всем каналам, – сказала Ада. – «Сестры бросили вызов судьбе», «Дерзкий побег Младеницы Николь из Галаада».
– И документы тоже, – сказал Элайджа. – Тоже в новостях. Это бомба. Столько преступлений, в высших галаадских кругах – мы на такое и не надеялись. Канадская пресса обнародует один подрывной секрет за другим – скоро полетят головы. Наш галаадский источник не подвел.
– А Галааду кранты? – спросила я.
Я была счастлива, но все было какое-то ненастоящее, как будто это не я делала все, что мы делали. Как мы могли так рисковать? Что нас держало?
– Пока нет, – сказал Элайджа. – Но уже началось.
– «Новости Галаада» уверяют, что все это липа, – сказал Гарт. – Заговор «Моего дня».
Ада усмехнулась – коротко так заворчала:
– Ну конечно, а что еще им сказать?
– А где Бекка? – спросила я.
Меня опять повело, и я закрыла глаза.
– Бекки здесь нет, – ласково ответила Агнес. – Она с нами не поехала. Вспоминай.
– Она поехала. Она была на пляже, – прошептала я. – Я ее слышала.
Я, наверное, уснула. Потом опять проснулась.
– Температура-то у нее упала? – спросил чей-то голос.
– Что такое? – спросила я.
– Тш-ш, – сказала моя сестра. – Все хорошо. Мама здесь. Она так за тебя переживает. Смотри, вот она.
Я открыла глаза, и стало очень ярко, но передо мной стояла женщина. Грустная и счастливая разом; она немножко плакала. Она была почти как на фотографии из Родословной, только старше.
Я почувствовала, что это, наверное, и впрямь она, и протянула к ней руки, здоровую и ту, что выздоравливала, и наша мать наклонилась над больничной койкой, и мы с ней обняли друг друга одной рукой. Она обнимала меня одной рукой, потому что другой она обнимала Агнес, и она сказала:
– Милые мои девочки.
Пахла она как надо. Как будто эхо – эхо голоса, который толком не расслышать.
Она слегка улыбнулась и сказала:
– Вы меня, конечно, не помните. Вы были слишком маленькие.
А я сказала:
– Нет. Не помню. Но это ничего.
А моя сестра сказала:
– Пока нет. Но я вспомню.
А потом я опять уснула.
XXVII 
 Прощай 
Автограф из Ардуа-холла
71
Наше время на исходе, мой читатель. Быть может, эти страницы тебе видятся хрупкой шкатулкой с сокровищами, кою открывать надлежит очень бережно. Быть может, ты разорвешь их в клочки или сожжешь – со словами нередко такое происходит.
Возможно, ты будешь историком, в каковом случае я надеюсь, что ты сможешь извлечь из меня пользу: честный портрет без прикрас, самое полное повествование о моей жизни и эпохе, достойно откомментированное; хотя я удивлюсь, если ты не упрекнешь меня в вероломстве. Или не удивлюсь: я буду мертва, а мертвых трудно удивить.
Мне ты представляешься молодой женщиной, умной и честолюбивой. Ты ищешь свое место в тех сумрачных гулких пещерах университетской науки, что еще сохранились в твои времена. Я воображаю тебя за столом: волосы заложены за уши, лак на ногтях потрескался – потому что лак возвратился, он всегда возвращается. Ты слегка хмуришься – привычка, которая с годами только усугубится. Я витаю у тебя за спиной, заглядываю через плечо – твоей музой, твоим незримым вдохновением, что гонит тебя вперед.
Ты корпишь над моей рукописью, читаешь и перечитываешь, по ходу придираешься, и в тебе зреет завороженная, но и скучливая ненависть, какую биографы нередко питают к предметам своих исследований. «Как могла я поступать так дурно, так жестоко, так глупо?» – спрашиваешь ты. Вот ты бы никогда не сделала ничего подобного. Но тебе никогда бы и не пришлось.
Итак, вот он, мой финал. Поздно: Галаад опоздал, ему уже не предотвратить неминуемой гибели. Жаль, что я не доживу и не увижу – ни пожара, ни крушения. И жизнь моя добралась до поздних своих дней. И час тоже поздний – безоблачная ночь, я созерцала ее по дороге сюда. Полная луна осияла весь мир двусмысленным трупным светом. Когда я проходила, трое Очей отдали мне честь: в лунном свете лица у них обернулись черепами – и мое, вероятно, тоже.
  
Они опоздают, Очи. Посланницы мои улетели. Когда дойдет до худшего – а до худшего дойдет очень скоро, – я удалюсь стремительно. Шприц-другой морфина – и готово. Так лучше: дозволив себе еще пожить, я извергну слишком много правды. Пытки – они как танцы: я для них чересчур стара. В бесстрашии пусть упражняется молодежь. У нее, впрочем, может, и не быть выбора, поскольку моих привилегий она лишена.