The Мечты (СИ)
А в расслаблении с некоторых пор Роман Романович очень нуждался – во всех смыслах. На работе он вошел в мертвую петлю, из которой выбраться шансы представлялись на данном этапе призрачными. Нет, дела шли в гору. Но среди этих дел он и дышать забывал последнее время. К тому же партнеры активно подбивали к участию в предвыборной гонке если не в качестве кандидата, то как спонсора. В общем-то, в его положении давно пора обзавестись своим человеком во власти. Роман и прикармливал последнее время две политические партии на местном уровне. Сам – пока не совался. Куда ему? Разве только сдуру или на спор. Но нет-нет, а мысли эти в голову лезли среди переговоров, встреч, бизнес-планов и обедов с партнерами.
Сейчас он участвовал в тендере на строительство огромного гостиничного комплекса к грядущему чемпионату по футболу. Не до того. Ни до чего. И даже Алена, нывшая накануне в телефон о том, что соскучилась и хочет увидеться, – нахрен не сдалась. Хорошо номер был помечен фотографией с портретом ее хорошенького личика модельной формации, иначе подумал бы, что звонит секретарша, которая, мать ее, тоже Алена. И с ней у него куда больше дел, чем с любовницей, о чьем существовании он почти что не помнил.
Роман сделал глоток кофе, поставил его на бортик балкона и сладко потянулся, поймав на лету мысль о том, что, например, Жень в его голове – всего одна. И откуда она взялась и чего там делает – вообще непонятно. Но странная соседка с отнюдь не ангельским характером была бы первой, о ком он подумал, заведись в его телефоне ее номер. Она, а не Филиппыч, который, к слову, тоже был Женей, только крепким дядькой с густыми усами и зычным голосом.
Кстати, надо бы позвонить придурку. Прораб он был весьма толковый, за таких сражались, и раздобыв его пятнадцать лет назад для своей активно развивающейся компании, Моджеевский куда проще распрощался бы со всеми замами, чем с Филиппычем. Только вот одно дерьмово – характер его поганый. С ним никто сладить не мог. И он со всеми, кроме как с Моджеевским, не уживался. Но Роман Романыча весьма и весьма уважал и по всем вопросам ему наяривал, а не своему непосредственному начальству. За пятнадцать лет верной службы такое право он заработал.
Вот и сейчас Роману казалось, что голос Филиппыча и до его балкона долетает со стройки. Рома пригляделся – там и правда было живенько. Постепенно росли стены будущего детского сада. А это значило, что они сдадут его в эксплуатацию, даст бог, к осени. Останется лишь облагородить участок, поставить многострадальный забор соседям… к слову о заборе. Взгляд его скользнул за сетку, натянутую по меже двора и стройки. Там тоже вполне себе бурлила утренняя выходная жизнь. Сновали дети, какие-то тетки о чем-то ругались у клумб, и их голоса звучали едва ли не громче, чем у Филиппыча. Энергию им явно некуда было девать. Рабочие, вон, и в воскресенье пашут. Сам Роман собирался через час выдвигаться в офис. У этих же дур – законный выходной. Чего б не поскандалить?
А вот Жени среди них не было. Впрочем, пусть характер у нее был и не сахар, но она и не производила впечатления человека, которому нечем заняться. Это Моджеевский почему-то сразу решил про себя, больше ничего о ней не зная. Ну, кроме того, что она красивая и что живет в этом вот доме. Роман поднял глаза и посмотрел на дурацкие башенки напротив. В стеклах отражался утренний свет. Играл солнечными зайчиками на стенах. Скользил по витиеватым балконам этого глупого и никому не нужного памятника архитектуры. На одном из них как раз привычная баба привычно развешивала мужское нижнее белье. Роман затянулся, глядя на эту картину из жизни провинциального городка, а потом вдруг поперхнулся и закашлялся. Да так сильно, что из глаз брызнули слезы.
Он вцепился одной рукой в бортик, едва не смахнув с него чашку. Другой еще пытался потушить окурок в пепельнице, отчаянно булькал и сквозь слезы вглядывался в женскую фигурку из старого дома, так мешавшего ему жить.
Женя!
Как он в прошлый раз не признал!
Эта с труселями – совершенно точно Женя! И вот то розово-голубое – ее. И вот это… темно-синее – какого-то мужика, с которым она живет!
Пытаясь справиться с кашлем, Роман взял свой кофе, отпил немного, но этим сделал только хуже. Сердито отставил чашку в сторону, на маленький журнальный столик, который стоял здесь же. И снова посмотрел на Женин балкон. Она деловито доставала третьи трусы – двое уже висели на бельевой веревке, и резво цепляла их прищепкой. А потом легко подхватила миску и ушла в комнату, закрыв за собой дверь.
И невольно вспомнились Роману и Москвич, и его владелец-олигофрен, и тот факт, что и разговаривал он с этой женщиной всего-то несколько раз и, в основном, на повышенных тонах. А уже необъяснимо считал своей. Между тем, ее социальный статус если и был более-менее ясен, то совсем неясен семейный. И это начинало накалять, поскольку уж чем-чем, а терпением Моджеевский не обладал, что и продемонстрировал буквально через минуту, когда к нему сунулась Лена Михална.
- Роман Романович, завтрак готов! – сообщила она, сияя улыбкой.
- Не буду! – рявкнул он, будто она была в чем-то виновата, и обиженно, как ребенок, надул губы.
- Ну, не буду так не буду, но пирог получился – пальчики оближешь, - не стала спорить с ним домработница, легко пожала плечами и вышла. Разве что не потрепала за волосы, как сделала бы со своим пятилетним внуком. А сам Роман тяжело вздохнул и послушно поплелся за ней, завтракать. Потому что работа, мать ее, не ждет. Даже в воскресенье.
Утром понедельника, не сулившего ничего хорошего
- Алена, живо вызовите мне Фролова, если этот идиот соизволил явиться! – донеслось из кабинета генерального директора и держателя контрольного пакета акций «MODELIT Corporation», Романа Романовича Моджеевского, утром понедельника, не сулившего ничего хорошего. Поговаривали, в воскресенье он тут на дыбы встал, срывал раздражение на всех подряд, требовал зачем-то Фролова, отбывшего на законные выходные, коих не видел уже с полгода, и лишь к концу дня хоть немного угомонился. Однако предчувствия Алену обманывали редко. И шеф в понедельник явился мрачнее тучи.
Торопливо набирая секретаря зама, Алена нервно поглядывала на дверь Моджеевского, раздумывая, кофе сегодня нести с сахаром или без. Подчас сахар выручал, если любимый Роман Романович, доведенный до крайности, готов был спустить всех собак на кого попало. Но он же и служил причиной страшнейшего нагоняя, получаемого уже непосредственно Аленой, в том случае, если Роман Романович еще имел некоторый запас терпения. На сахар, которого Роман Романович избегал, этот запас и уходил, и тогда тесно становилось вообще всем.
Вот и бедолага Фролов шел к нему, как будто поднимался на Голгофу.
Даже брякнул Аленке, колдовавшей над кофе – все-таки горьким, что-то вроде: «Не поминайте лихом». И скрылся за дверью начальственного кабинета. А секретарша, практически не отходя от кофемашины, слилась с щелью в дверном проеме. Правильно подобранные секретарские руки, как известно, способны вытягиваться на любое расстояние в зависимости от потребностей и условий работы. А уж секретарские уши – так и вовсе улавливают абсолютно любое колебание воздуха у тела руководителя, включая рот как источник звука.
Как ни странно, воплей из кабинета не доносилось, и тушка несчастного Фролова на пол в бессознательном от ужаса положении не брякнулась.
Нет, голос Моджеевского звучал вполне себе спокойно и даже практически по-дружески.
- А помнишь ли ты, Виктор Валентинович, как три года назад, когда мы пытались отбить землю под особняком на Молодежной для четвертой секции, ты пробивал список, кто там прописан, искали кто согласится на переселение, чтобы снести все к собакам? Ну, пока не оказалось, что тот дом – гребаный памятник и никто его не отдаст?
- Эм-м… ну-у-у… м-м-м-у-гу-у, - пожевав, на всякий случай согласился Фролов, глядя в цепкие глаза господина Моджеевского.