Развод. Да пошёл ты! (СИ)

Голос дрожит от сдерживаемой ярости. Он смеет врываться в мою жизнь после всего, что сделал — как будто имеет на это право.
— Вик, можешь, пожалуйста, дать нам время? Буквально десять минут, — прошу я, не глядя на него. — Не думаю, что задержимся дольше.
— Подожду снаружи. Зови, если что, — отвечает он спокойно, и легко, почти невесомо, касается моей талии, прежде чем выйти.
  
Я чувствую, как этот жест будто обволакивает меня теплом, которое тут же исчезает, как только дверь за ним закрывается. И в этот момент я особенно ясно осознаю, кто здесь чужой.
Женя всё это время сверлил взглядом его спину. Теперь переводит глаза на меня. Зрачки сужены, губы искривлены в недовольной усмешке.
— Повторяю вопрос: что ты тут делаешь? Как узнал, что я здесь? — скрещиваю руки на груди, стараясь держать оборону.
— Совесть взыграла. Хотел понять, как ты. В каких условиях живёшь. Уж не к себе ли на Дальний Восток свинтила, к мамочке с папочкой? — усмехается.
— Даже если бы так — тебе-то что? Мы подали на развод. Ты согласился. Значит, всё, до свидания.
Он хмыкает, качает головой, медленно осматривая помещение. Я замечаю, как его взгляд задерживается на инструментах, на краске, на коробках с продукцией. Не просто любопытство — интерес. Анализ.
И тут холодок пробегает по позвоночнику. Неужели он хочет… что-то забрать?
— А вот теперь я уже не уверен, — будто невзначай бросает он, снова обводя помещение взглядом.
— В чём именно ты не уверен? В том, как нашёл меня? Я всё ещё жду ответа.
Он усмехается краем губ.
— Поспрашивал. Где-то услышал, где-то подсказали. Сказал, что подам в розыск — и вдруг начали говорить.
— Ага. Те же самые добрые люди, которые шептали тебе, когда я просто сходила в магазин или задержалась на работе.
— Им просто не всё равно. А ты, кстати, стала нервная. Они за тебя волновались. Я — волновался.
— Не надо. Не ври себе.
Голос мой становится громче, несмотря на все попытки сохранить спокойствие.
— Говори, зачем пришёл. Я хочу доесть ужин и закончить этот день без лишних драм.
— С этим вот прилизанным? — презрительно кивает он на дверь, за которой скрылся Вик.
— Это стильно. И в отличие от тебя, он ведёт себя как взрослый человек.
— Разве что для тех, кто долбится в зад, — с гадливой ухмылкой бросает он.
Я резко поворачиваюсь к нему спиной, сжимаю кулаки. От боли, унижения, от той ярости, которая рвётся наружу. Молчание становится тяжёлым, липким.
Он делает шаг ближе.
— Ладно, не обижайся. Я не просто так пришёл. Кристина в больнице.
Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. Ради неё значит прискакал сюда, нашёл меня буквально из-под земли?
— И?.. — разворачиваюсь, смотрю в упор. — Что это должно значить для меня?
— Она говорит, ты её довела. Угрожала, обвиняла. Из-за тебя — угроза прерывания. Ты этого хотела? Сама мечтала о ребёнке — и вот, теперь мстишь.
Слова его как удары. Он будто сам верит в эту ложь, сам себе её повторял, пока не поверил. Я отступаю на шаг.
— Ты… серьёзно? — выдыхаю. — Я пришла к ней только потому, что она этого хотела. Я ничего толком ей не сказала. Она сама начала. И я ушла, когда ей стало плохо. Это всё, Женя. Хватит вешать на меня вину за вашу грязь.
— Это мой ребёнок. И если ты хоть пальцем её тронешь — я тебя уничтожу, — голос его становится холодным, жестким.
— Угрожаешь мне? — делаю шаг вперёд. — Серьёзно?
— Просто предупреждаю. Держись от неё подальше. За сто метров.
— Не волнуйся. Добровольно точно не подойду.
Он окидывает меня ещё одним долгим взглядом, потом вдруг говорит:
— И да. Я передумал насчёт развода. Обоюдного согласия не будет.
Мир качается. Всё внутри проваливается в холодную пустоту.
— Ты... что?
— Появились обстоятельства. Так что теперь всё будет по-другому. На моих условиях, — бросает он, и, не дождавшись ответа, разворачивается и выходит.
Дверь за ним хлопает. Я стою, как вкопанная, потом медленно опускаюсь на пол, сползаю вдоль стены, обхватываю колени руками.
В груди жжёт, внутри всё клокочет от обиды, усталости и отчаяния. Почему? Почему нельзя просто отпустить? Почему я не могу начать сначала без того, чтобы кто-то снова и снова тащил меня в прошлое?
Разве я не заслужила хоть каплю уважения?
Я сижу, не двигаясь, наверное, минуту. Или десять. Всё сливается в какой-то вязкий туман. Голова гудит.
И вдруг я вспоминаю, как недавно мы с Виком ели лапшу в этой самой комнате. Я тогда подумала, что, может быть, у меня наконец появится кусочек жизни, который не разрушится в пыль.
Дверь приоткрывается.
Вик не говорит ни слова. Просто садится рядом. Не близко, но достаточно, чтобы я почувствовала — он рядом.
— Он ушёл? — спрашиваю у него тихо.
Он кивает. Горло перехватывает.
— Мне не нужно объяснений, Саш. Просто скажи, что ты в порядке.
— Пока не уверена, — шепчу, и чувствую, как по щеке катится слеза.
Он тянет со стола салфетку и молча протягивает. Я беру, утыкаюсь в неё носом, и впервые за долгое время позволяю себе просто — быть слабой. Хотя бы на минуту.
  
34 Вик
 
— Саш, я выйду ненадолго, сейчас вернусь.
— К-куда? Ты же не собираешься…
— Всё будет хорошо, не переживай.
Выруливаю из салона в коридор торгового центра. Когда Евгений выходил, я обратил внимание, что он пошёл направо. Значит, догнать его не составит труда. В той стороне только один выход, и прошла всего пара минут.
Коридор освещён ровным, холодным светом потолочных ламп. Свет отражается от отполированных кафельных плиток, бросая блики на стены. Я слышу далёкий гул голосов, но сосредоточен только на одном — на фигуре, удаляющейся к парковке.
Во мне зудит то чувство несправедливости, которое я ощущаю по отношению к Саше. Этот её бывший — тот ещё фрукт. Явно его не беспокоит совесть. Он поступает так, как будет удобнее ему, и не испытывает ни капли сожаления.
В голове не укладывается, как можно было спокойно смотреть, как твоя жена уходит из вашей квартиры, и даже не поинтересоваться, куда? Какие бы ни были отношения, как бы они ни заканчивались, каким дерьмом нужно быть, забивая на всё хорошее, что между вами было?
Я ускоряю шаг, будто каждая секунда промедления может стоить мне чего-то важного. В груди нарастает злость. Выбегаю из торгового центра — воздух снаружи прохладый, пахнет асфальтом, свежестью после дождя. Евгений уже почти дошёл до своей машины.
— Евгений!
Он оборачивается и недовольно смотрит на меня исподлобья.
— Что, успела пожаловаться на меня? — кивает в сторону Саши.
— Нет, она мне не жаловалась. Но у меня всё равно есть желание выяснить, почему ты не снял ей жильё, не обеспечил её безопасность.
— С какого перепуга я должен это делать? — с искренним недоумением он даже перестаёт крутить в руках телефон.
— Ты знал, что ей некуда идти.
— И? Это был её выбор. Я всё ещё готов пустить Сашу обратно. Но гордость ей не позволяет это сделать. Зато жить на полу в подсобке очень даже. Знаешь, есть такой тип людей, который всегда стремится вернуться к своему настоящему уровню. Ты можешь дать ей всё, весь мир к её ногам положить. Но она этого не оценит. Найдёт, к чему прицепиться. Зациклится на этом и будет долбать, долбать… Пока ты не перестанешь видеть в ней ту, которую выбрал когда-то и искренне полюбил.
— Какая проникновенная речь, я тронут, — с сарказмом прижимаю руку к груди, чувствуя, как внутри всё кипит.
— В тот момент, когда я это понял, не смог уйти. Чувство долга держало. Поэтому и вышло так, что долгое время встречался с Кристиной тайком.
  
— И что же мешало тебе позже разойтись по-человечески?
— Жалел её. Представил, кому она такая нужна будет, ущербная. Так что я тебе дам дружеский совет: пока не стало поздно, мотай удочки и ищи себе нормальную бабу.
Какой же отвратительный урод этот Евгений. Надо очень постараться, чтобы выбрать такого среди сотен нормальных мужиков. Но женщины с энтузиазмом бросаются в отношения и с такими в том числе. Приводят домой, начинают со всей энергией перевоспитывать, надеясь, что уж с ней-то он как заживёт, осознает все свои косяки. А ей медаль на шею повесит, как самой лучшей жене в мире, и спасибо скажет.