Багрянец

Кэт немедленно скользнула к изножью постели, ближе к ящику, стоявшему под кроватью, но хаотичный шум пружин и скрипящего дерева тут же положили конец ее движениям. Она представила, как Платок напряглась в туалете со спущенными штанами и прислушивается к далекому шуму постели.
Кэт вернулась в исходное положение.
Кровать скрипнула, и после этого в туалете недолго шумела вода, хотя Кэт не знала, связано ли это между собой. Стоило ей положить голову на подушку, как из-за двери выглянуло костлявое лицо Платка, рассматривая неподвижное тело Кэт под одеялом. Затем тварь уселась, возвращаясь на пост.
  
«Так близко к цели».
* * *
Когда стража сменилась, Кэт уже была готова уснуть. Борода безмолвно занял свое место на стуле в два часа утра.
В три утра, когда она с трудом боролась со сном, он пошел вниз – вскоре начал кипеть чайник, хлопнули двери холодильника и шкафа: Борода грабил кухню Кэт и готовил кофе. Тут зазвонил его телефон, и Борода начал своим грубым, лающим голосом разговор, состоявший из кратких утверждений, которые Кэт не могла расслышать. Он даже засмеялся, впервые за четыре дня.
Телевизор наконец-то замолчал – должно быть, Платок спала на диване.
Лежа лицом вниз, Кэт перевернулась под одеялом, распределив свой вес по матрасу как можно равномернее. Нужно было оставаться на кровати – нельзя рисковать и опускать ноги на старый паркет. Одеяло мешало слушать, и она стянула его с головы.
На кухне – тишина, только электрический чайник готовился вот-вот закипеть.
Кэт продолжала неподвижно слушать, боясь, что, если Борода обнаружит ее лежащей головой у изножья постели, ей будет трудно убедить его, что она просто ворочалась.
Открылась дверь очередного шкафа. «Даже такой мудак любит вкусненькое».
Дотянувшись рукой до пола, Кэт нашла деревянный ящик: кончики пальцев почувствовали знакомую навесную крышку и никелевую пластинку замка. Она подняла защелку, но крышку нельзя было откинуть и порыться внутри – она задела бы каркас кровати. Придется достать ящик из-под кровати, чтобы проверить, действительно ли он содержит ее ядовитое сокровище.
Шаги и скрип кроссовок на кухонном линолеуме.
Кэт, словно минутная стрелка на циферблате, вернулась головой на подушки: она снова старалась распределить вес равномерно. Однако кровать все равно издала звуки, а одеяло забилось под Кэт.
Ступеньки заскрипели под ногами Бороды.
Выпутавшись из одеяла, Кэт выпрямилась – как раз перед тем, как тюремщик снова появился за дверью с дымящейся кружкой в руках.
Теперь Кэт лежала на другой стороне кровати, задержав дыхание, и надеялась, что Борода подумает, будто она просто ворочалась во сне или передвинулась на более прохладную и менее скомканную часть простыни.
Борода уселся на место.
Кэт казалось, что он слышит ее сердцебиение. Она разрывалась между разочарованием, потому что не открыла коробку, и облегчением, потому что Борода не застал ее над изножьем постели со свешенной головой. Если Кэт показала бы хоть какой-то интерес к тому, что было под кроватью, они тут же обыскали бы пространство там.
Спустя полчаса Борода снова грузно поднял задницу с табуретки и пересел на пол, прислонившись спиной к невысоким перилам на лестничной площадке и закрыв глаза.
Кэт не знала, уснул ли он на посту или просто отдыхает, но в любом случае подвела итоги: чтобы порыться в коробке, требовалось вынуть ее из-под постели, а найденный спрей – испытать. Этот процесс требовал немало времени, а кровать начала бы скрипеть. Помимо того, для последней части потребуется твердая рука, чтобы не ослепить себя.
Борода представлял бо́льшую физическую угрозу, однако делать все придется в его дежурство: Борода был менее внимательным, чаще ходил вниз и дольше делал свои дела в туалете. Журчать начинало не сразу, а после долгой паузы – возможно, болезнь простаты.
Время отхлынуло, словно волна. Под ложечкой у Кэт горело от нетерпения. Она поклялась себе, что, когда Борода пойдет вниз в следующий раз, она откроет ящик, и тогда…
От мысли о том, что случится тогда, что бы это ни было, Кэт затошнило.
  
29
 
После пятнадцати (по ее подсчетам) минут равномерного плавания Хелен испытала первый проблеск облегчения и удовлетворения оттого, что не замерзла и не утонула.
Плечи и шея затекли, она не чувствовала полностью пальцев на руках и ногах, но изгнала эти ощущения из головы и продолжала ровно дышать и плыть в колыхающейся черноте.
«Еще двадцать движений», – повторяла она себе, отсчитывала двадцать движений, затем обнуляла счет и начинала заново. Остатком воображения, не занятым физическими упражнениями, она представляла, как выглядит сверху, как прорезает черную воду со скоростью и упорством носа корабля.
Хелен отказывалась смотреть вперед и вверх как можно дольше – огромное расстояние между ней и огнями на берегу казалось слишком деморализующим. Хелен надеялась, что, когда поднимет взгляд в следующий раз, земля приблизится, и она получит мотивацию.
Но, когда она подняла взгляд, огни будто не приблизились. А поскольку больше никаких ориентиров не было, Хелен начало казаться, что она оставалась более или менее там же, где упала в воду, что течения, сговорившись, отталкивали ее назад, и она просто поднималась и опускалась на волнах.
Однако она уговаривала себя: природа и вода полны иллюзий. Холодное море дает такое ощущение собственной ничтожности, слабости и бессмысленности, которое мало с чем сравнится, – страх Хелен понял бы разве что космонавт, дрейфующий в космосе.
Проплыв, по собственным подсчетам, полчаса, Хелен обнаружила, что ей уже не так холодно и она дышит легче, а не хватает воздух ртом, жадно глотая и исторгая из себя. Она достигла плато – оптимального для плавания момента, как бывало и в бассейне. Не проплыв около дюжины раз в одном направлении, Хелен чувствовала себя неловко, глотала воду и двигалась с плохой координацией, но рано или поздно ритм приходил, а дыхание выравнивалось, и она будто бы могла плавать вечно. Теперь же ей предстояло узнать, как далеко и долго она сможет проплыть.
Со всех сторон ее толкали небольшие волны, но Хелен к ним приспосабливалась. Теперь она вдыхала не на каждом втором движении, а на каждом третьем – так казалось, будто она плывет быстрее и более умело.
Когда, по ее подсчетам, прошло столько времени, сколько потребовалось бы, чтобы проплыть в бассейне полтора километра, Хелен стала отдыхать и перебирать ногами, просто падая и поднимаясь вместе с волнами. Она снова подумала о дочери, но теперь это уже не мотивировало – огни на берегу по-прежнему оставались слишком далеко. Хелен всхлипнула от парализующего чувства беспомощности, снова расходуя энергию.
Тогда она подумала о красном ухмыляющемся лице свиньи-рулевого и его подручных, Филе и Ричи. Несправедливо, что такие твари могут сделать ее дочь сиротой. Их обязательно поймают и накажут – Хелен хотелось в это верить. Ее мама знает, где она собиралась жить… Кэрол допросят полицейские…
Затем Хелен стала размышлять о статуэтке, присланной ее дочери в Уолсолл отсюда. Единственным человеком, знавшим адрес, была Кэт. Кому она его сообщила, тем самым подвергнув Вальду и маму Хелен опасности? Записи Линкольна существовали только на дисках, но похитители Хелен этого не знали – с их точки зрения, звуки из пещер могли по-прежнему оставаться на жестком диске компьютера у нее дома в Уолсолле. Если эти люди пошли на такое ради нескольких дисков, что они сделают, чтобы добраться до компьютера?
  
Мать и дочь Хелен находились в опасности – об их существовании знали люди, обрекшие Хелен мучительно умирать от гипотермии в холодной воде. При этой мысли (и от страха, что не чувствует полностью ног ниже колен) Хелен снова поплыла. Но теперь убить Кэт ей хотелось даже больше, чем троих мужиков в лодке.
Подняв голову и сделав вдох, Хелен опускала лицо в вечную холодную темноту под поверхностью, мелко-мелко выдыхая через нос. Иногда от ярости она рычала на холод и воду, понимая при этом, что ей становится трудно думать ясно, удерживать мысли в голове дольше секунды. Она уставала – от монотонных движений руками, оттого, что приходилось переворачиваться с боку на бок и не забывать ударять по воде ногами: все это поглощало энергию, которую и без того понемногу высасывал холод.