Багрянец

– Смотри! Смотри!
Наконец Кэт увидела его – голое тело человека в метре от нее самой.
Он был весь измазан засохшей кровью и грязью с земли, на которой лежал, а черно-зеленые синяки, расцветшие вокруг рваных ран и следов от клыков, еще больше мешали его узнать. Кэт не сразу поняла, что перед ней – Стив, ее любовник.
Он и правда пропал без вести – его выхватили из мира, как и ее, и притащили сюда, как и ее.
  
Стив узнал Кэт гораздо позже, чем она его.
– Любимый… Стив. Стив! – и потом: – Что вы сделали? – закричала Кэт на своих похитителей. Вместо ответа бородач дернул ее за голову и приказал: – Заткнись.
Взгляд Кэт скользил по сараю в отчаянном поиске понимания, сочувствия – чего угодно, только не огня, грязи и физически уничтоженного Стива. Обожженные глаза слезились, она едва могла их сфокусировать на черных стенах. Огня не хватало, чтобы осветить все, лишь кое-где он выхватывал более глубокие углы здания. Там, у стен, где тьма переходила в красный, стояли прямые силуэты людей – около дюжины. Все голые, кожа масляно блестит от красной краски: обнаженные ноги, обвислые груди, круглые животы, тонкие ноги, белые, как луна, белки глаз, бешеных от ужаса или восторга, или того и другого. Лица с оскаленными зубами выражали священный трепет: одна из женщин держалась кроваво-красными руками за стену, будто вот-вот упадет без чувств.
К горлу Кэт подступила тошнота. Она тряслась, не в силах сдерживаться, то ли от всепоглощающего страха, то ли от чего-то вроде шока, не могла даже мыслить связно. Она задыхалась от острого приступа паранойи. Кровь, вид которой она никогда не переносила, теперь покрывала тело ее любимого человека, и от этого зрелища Кэт вывернуло на землю.
Удушливые пары наркотика, горевшего в жаровнях на железных подставках у стен, изменяли ее сознание; должно быть, Стив подвергался его же влиянию, и дольше, чем Кэт.
Она ощущала, что ее разум распадается, удаляет сам себя – возможно, мозг кидал все свои архивы в шреддер, пытаясь защититься и защитить Кэт от всего, что ее окружало. Она вспоминала то, о чем не думала годами:
«Мать и отец на ее выпускном.
Грэм сидит на краю постели и смотрит на жалюзи.
Она просыпается у кровати после запоя, кровь течет из носа.
Летнее солнце льется в окна ее лондонской квартиры.
Она впервые осматривает свой дом в Девоне.
Она поскальзывается на ступеньках в ночном клубе.
Стив в гидрокостюме стряхивает воду из волос.
Торт в виде замка из бисквитного печенья в шоколаде – его Кэт получила на день рождения в детстве…»
Эти воспоминания, сменяя друг друга, будто ускоренное видео раскрывающегося цветка, стремительно прокрутились перед ее внутренним взором во всей своей живости и пропали. Ее сердце билось в четыре раза быстрее нормы; Кэт рвало собственной слюной.
Тут напряженные до предела чувства Кэт определили новый источник возбуждения, новый аспект бесконечного ужаса, столь же неприятный, как и прежние. Рядом с ней зазвучали пронзительные вопли, объединяясь во внушающий ужас фальцет, с одинаковым успехом могущий принадлежать и человеку, и животному.
Эту какофонию выкриков подхватила духовая музыка и направила их выше. Голоса потянулись ввысь (некоторые – срываясь на крик), к черным от дыма балкам, запутавшимся в паутине. В черепичной крыше зияла грубая дыра, которая почти не пропускала дым.
Кэт казалось, что ее кожа вот-вот затрещит, а волосы загорятся, так близко к огню она находилась. Вскоре в ее рту остался только вкус дыма и собственного желудочного сока. Горло полностью высохло, и она закашлялась, пытаясь отодвинуться от костра, но ее крепко удерживали.
Женские голоса в хоре теперь завывали, хотя совершенно не походили на плакальщиц при христианских похоронах. Одна из них, очень старая, била себя алыми руками по крошечной голове в ореоле напомаженных торчащих волос. Кэт на миг разглядела ее лицо – настолько морщинистое, что походило на кору.
От стены отошел пухлый лысый мужчина и воздел руки в воздух, неотрывно глядя на то, что Кэт не видела. Остальные мужчины заревели во всю глотку, надрывая легкие, духовые тут же перестали играть, и голоса постепенно затихли. В темноте по другую сторону костра на мгновение послышались чьи-то всхлипы и прекратились. Теперь раздавался только треск и вздохи огня.
Молчание прервал новый голос, принадлежавший пожилой женщине. Ее превосходное произношение сделало бы честь любой аристократке; посреди грязи, огня, крови и белых глаз ее глубокая, властная речь, принадлежащая другому миру, звучала абсурдно; и она же пронзала уши Кэт, раздробив ее мысли:
– В прошлом – красное. На земле – красное. На небе – красное.
Кэт обернулась на звук.
В темный прямоугольник двойной двери сарая вкатили кресло-коляску с крошечной дряхлой фигурой внутри. За ее растрепанной головой сквозь кусачий дым промелькнули силуэты деревьев.
В кресле, сгорбившись, сидела немощная и полностью голая женщина. Из черной звериной морды – маски, надетой ей на голову, – продолжал литься сладкий мелодичный голос:
– Позади – красное. Впереди – красное. Королева восстала, и она красная.
Один из огненных языков метнулся к этой старейшине дикарского племени. Ее кресло-коляска было единственным предметом в здании, который не давал Кэт забыть, что она все еще в двадцать первом веке.
При появлении старухи все дикие красные люди в треклятом сарае зашмыгали носами и заплакали, утирая слезы с белых блестящих глаз.
– Все мы, дети, красны. Аминь.
– Аминь, – прокатилось в унисон вдоль черных стен. Похитители Кэт повторили «аминь» над ее склоненной головой, затем оба плюнули на землю и растерли плевок босой ногой. По всему сараю красные тоже втирали свою слюну в почву.
– Так близка к нам теперь, – воскликнула старуха, задыхаясь и всем дряхлым телом сотрясаясь от восторга. – Так близко, под нашими ногами, но и в наших сердцах.
Повсюду, куда доставал свет костра, люди обнимали друг друга, сливаясь в темноте; насколько Кэт могла видеть лица, они горели неподдельной страстной любовью. Люди начали танец, столь же жуткий и гротескный, сколько абсурдный: они двигались по кругу задом наперед, все как один, то появляясь на свету, то исчезая в темноте. Вновь заигравшая дудочка словно заворожила их своей суровой музыкой, дергая, точно марионеток, за ниточки и заставляя плясать вокруг Кэт и несчастного сломленного Стива.
Жуткие глаза красных закатились, обнажая белки, а руки сгибались под невообразимыми углами за спиной и в воздухе, когда владельцы воздевали их в экстазе, – хотя, скорее всего, это только казалось под действием горящего наркотика. Кэт и не представляла, что такие немолодые люди могут так изгибаться.
Она дышала, высунув язык, как собака; глаза ничего не видели из-за дыма, ужас смешивался с растерянностью, все лицо покрывала жирная пленка пота. На несколько секунд Кэт показалось, что она поднимается в воздух: ее кроссовки будто наполнились гелием, а голова, наоборот, потяжелела, будто мешок влажного песка. Она испугалась, что если не схватится за землю, то ноги взлетят к самым балкам, а шея не выдержит тяжести черепа.
– Кэт, – это Стив наконец-то ее заметил. Он плакал. Кэт открыла рот, но язык стал толстым и тяжелым, как огромный слизень. Ей казалось, что у нее не осталось голоса.
Под коленями Кэт началась вибрация, будто сквозь почву шел мощный электрический ток. А еще глубже гремел гром, или камни терлись о камни, или двигалась земля, из бездны которой исходил рокот.
– Дайте ей запах, – изрекала старая тварь в кресле-коляске, – пускай великое заполнится красным. Стены и воздух да станут красными. Земля и небо да пропитаются красным. Мы да будем благословлены в красном. Мы красны. Вот наше делание в красном.
  
– В красном, – раздался вопль в сарае.
Сморщенное существо стремительно поднялось из кресла-коляски, воздело тоненькие руки – и пошло по почве и навозу, словно помолодев, покачивая дряхлыми бедрами, ставя одну ногу точь-в-точь перед другой. Лохматая звериная маска, жутко ухмыляющаяся в свете костра, делала ее извращенной, омерзительной пародией на сексуальную топ-модель.