Соблазнение (ЛП)
— И они жестоко назвали тебя Зверем из-за этого, чего-то, над чем ты не имел никакого контроля, чего-то, что природа навязала тебе?
Искра гнева ожесточила ее голос.
— Дети, да. Зверь, чудовище, дьявол. Мама стригла нас коротко, чтобы уменьшить вероятность появления вшей. В конце концов, я не позволил ей обрезать их. Но даже тогда, когда я попадал в переделку, все раскрывалось. И начинались насмешки. Я даже не знаю, сколько носов мои братья разбили в кровь, пытаясь заставить их остановиться. Или как часто я убегал, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как мне больно, видел слезы, которые я не мог сдержать. Я не думаю, что они хотели быть жестокими. Я был другим, и я думаю, что это различие напугало их, потому что они боялись, что это могли быть они. Затем однажды я решил, что если я назову себя Зверем, если я притворюсь, что для меня не имеет значения, что я не совсем такой, как они, я лишу их власти причинять мне боль.
— Ты думал, я буду насмехаться над тобой?
— Нет, я думал, ты будешь смотреть на меня так, как сейчас
— как будто меня нужно жалеть.
— Я не жалею тебя. Мне жаль, что другие были жестоки к тебе, особенно когда ты был совсем мальчишкой. Если ты назовешь мне их имена, я устрою так, чтобы они проиграли в четырехкарточном бреге.
Последнее, чего он ожидал, — это улыбнуться, издать тихий смешок, почувствовать такую легкость на сердце.
Наклонившись, она поцеловала его чуть выше того места, где бился его пульс, и ее нежность заставила его грудь напрячься.
— В моих глазах ты не менее совершенен, Бенедикт Тревлав.
О, Боже. Все напряжение вытекло из него, как река, стремящаяся к морю. Он завладел ее ртом. Он был далек от совершенства. Она, с другой стороны, была сама доброта и свет.
Положив руки по обе стороны от его головы, она притянула его назад, удерживая его взгляд.
— Я люблю тебя еще больше за то, как ты справляешься с трудностями в своей жизни. Погаси лампу и займись со мной любовью.
С улыбкой он толкнул ее обратно на кровать.
— Нет, на этот раз, я думаю, мы оставим лампу гореть.
Ей нравилась свобода, с которой она запускала пальцы в густые пряди его волос, баюкая его лицо в своих ладонях. Когда она сделала это в первый раз, он напрягся, и в тот момент ей не нравился каждый человек, который когда-либо заставлял его чувствовать себя… хуже. И она с внезапной ясностью осознала, что одна из причин, по которой он так хорошо понимал ее, знал, что ей было нужно, когда дело дошло до возмездия с Чедборном, заключалась в том, что большую часть его жизни люди метафорически отворачивались от него.
Она завладела его ртом, медленно, чувственно, пока с тихим стоном он не расслабился в ее объятиях. Она напомнила ему, что любит его.
Когда он приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на нее сверху вниз, жар, тлеющий в его глазах, почти лишил ее рассудка.
Так много было потеряно, когда он доставлял ей удовольствие в тени, и теперь они наслаждались видом друг друга, полностью раскрывшись. Они путешествовали друг по другу, исследуя провалы, изгибы, гребни и холмы.
— Твои соски розовее, чем я думал, — сказал он, и она заподозрила, что ее щеки тоже порозовели.
— Твой шрам выглядит злее, чем я думала.
— Мне нравится розовый оттенок твоей кожи, когда страсть овладевает тобой.
— Мне нравится напряженность, с которой ты наблюдаешь за мной.
И то, как он ласкал ее, целовал, лизал. Ей особенно понравилось внимание, которое его рот уделял ложбинке между ее ног. Ей нравилось, что теперь она могла вплести пальцы в его волосы и трогать его, пока он пировал.
После того, как она вскрикнула от своего освобождения, он приподнялся. Она почувствовала толчок, когда он проверял ее готовность.
— Ты уверена? — спросил он.
— Я люблю тебя всем своим существом.
Со стоном он закрыл глаза.
— Я все еще не могу поверить, Тея, что ты хочешь меня… Красавица для Зверя.
- “Хочу" — слишком мягкое слово. Желаю. Тоскую. Томлюсь. И ты не зверь. Не в действиях, поступках или взглядах. Ты один из самых красивых мужчин, которых я когда-либо знала. Стань полностью моим.
Поступая таким образом, она станет его. Ничто не сможет разлучить их.
С почти диким стоном он начал прокладывать себе путь в нее, входя, выходя, снова и снова, каждый раз немного глубже, давая ей шанс привыкнуть к нему. Когда он полностью погрузился в нее, растягивая ее, наполняя ее, он замер.
— С тобой все в порядке? — спросил он.
— Да. Мне нравится, как это ощущается… когда ты внутри меня.
Он уткнулся лицом в изгиб ее плеча.
— Ты так убьешь меня, Тея.
Он начал двигаться внутри нее, сначала медленно, его темп увеличивался по мере того, как она овладевала ритмом его толчков, когда они расходились и встречались. Он был силой, властью и целеустремленностью.
Руки ласкали, звучали вздохи, стоны пробивались сквозь них. Ее имя было литанией на его устах, благословением, которое заставляло расплавленный жар течь через нее. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой частью кого-то, никогда не чувствовала, что находится именно там, где ей самое место. Миру, в котором она выросла, не хватало волшебства, глубины, удовлетворения. Только теперь она осознала это, только теперь она поняла, что без него ее мир был бы засушливым местом, где она никогда бы по-настоящему не пришла в себя.
Удовольствие нарастало до тех пор, пока она не начала извиваться под ним, впиваясь пальцами в его спину, плечи, водя руками везде, где хотела. Инстинктивно она знала, что он никогда ни с кем не делился так много о себе, никогда никому не доверял так, как доверял ей. Знание правды об этом усилило ощущения, заставило ее полностью сдаться, ничего не утаивать, потому что доверие было драгоценной вещью. У нее было его, а у него — ее.
Так много ночей он доставлял ей удовольствие, но это никогда не было таким всепоглощающим, как сейчас, окутывая ее таким количеством разнообразных ощущений. Везде, где он прикасался, ее кожа покрывалась рябью от радости, нервные окончания покалывало от признательности.
Весь мир уплыл, пока не остались только они, их дыхание, шлепки их скользкой плоти, аромат плотской похоти, который они создавали. Экстаз нарастал, пока она не подумала, что умрет от него. Когда ее освобождение захлестнуло ее, он запечатлел ее крик поцелуем, который усилил наслаждение и поглотил ее крик. Она никогда не знала такого блаженства, такого удовлетворения.
Он так и не отнял свой рот от ее, даже когда резкая дрожь каскадом прокатилась по нему, сотрясая его тело. Она крепче обняла его за плечи, провела руками вверх и вниз по его блестящей спине. Он застонал, дернулся, замер. Оторвал свой рот от ее рта, провел им вдоль ее горла, останавливаясь на изгибе ее шеи. Их дыхание эхом отдавалось вокруг них, намекая на испытываемое невыносимое удовольствие.
Осторожно, как будто она превратилась в стекло, которое могло легко разбиться, он снял ее ноги со своих плеч, слегка приподнял ее, так что она была прикрыта только наполовину, протянул длинную руку вниз, схватил простыню и накрыл ее. Его рука тяжело легла на ее грудь. Она не знала, как ему удавалось так много движений, когда она не была уверена, что когда-нибудь снова пошевелится.
Они лежали сытые, она удивлялась, что у нее могло бы никогда не быть этого, могло бы никогда не быть его, если бы не плохие решения, принятые другими.
— Поскольку я не собираюсь становиться любовницей лорда и не смогу вечно учить Лотти и Эстер, мне придется найти другую работу, — сказала она через некоторое время.
— Я не знаю, чем мне заняться.
Со стоном он слегка приподнялся, втиснулся между ее бедер и, к ее удивлению, снова вошел в нее, не двигаясь. Она откинула волосы с его лица. Он изучал ее, как будто она была сокровищем, которое он неожиданно нашел, даже не подозревая, что ищет.
— Ты могла бы иметь моих детей.
Ее сердце заколотилось.
— Прошу прощения?