Сломанная стрела

Я смотрю в зеркало заднего вида со стороны пассажира. С другого конца переулка к нам подходит мужчина. Он подходит со стороны машины Штейна и стучит в пассажирское окно.
Это капитан спецназа, одетый в гражданское. Удивительно, что он ночью без солнцезащитных очков.
Штейн поворачивается к Рин: «Спасибо. Пожалуйста, иди домой и забудь об этом».
Я спешился и остался в тени со Штейном и капитаном. Выключив фары, Рин сдал назад, свернул в переулок и уехал.
  
Мы следуем за капитаном на улицу. Люди ходят туда-сюда, заходя в бары. Те, кто выходит, держатся на ногах не так уверенно. Он ведёт нас в киссатен, на который нам указал Рин. Там тускло освещённый зал, за столиками сидят посетители.
С одной стороны бар и кабинки. Женщина средних лет стоит за длинной деревянной барной стойкой. Освещение в комнате исходит от вольфрамовых лампочек в красных бумажных чотинах, или японских фонариках. Фонари сделаны из тонких бамбуковых рамок, а бумага украшена японскими иероглифами.
Женщина кивает капитану, когда мы проходим мимо. В дальнем конце бара есть задняя дверь. Рядом с задней дверью — лестница, ведущая на второй этаж. Капитан провожает нас в жилую зону.
Конго и ещё один мужчина сидят у окна, выходящего на улицу. Я узнаю сержанта: на столе у него открыт ноутбук. Рядом лежат мобильный телефон и рация. С ноутбука идёт цветное изображение с камеры наблюдения, расположенной в другом киссатене.
«Общее командование беру на себя я, — говорит Конго, — но проводить операцию будет полиция Токио. Тоно — в этом киссатэне.
Мы полагаем, что он встретится либо с Горо, либо с Сорю, либо с обоими. Они дадут ему инициатора.
«Где полиция?» — спрашиваю я.
Генерал кивает подбородком в сторону улицы. «Этот фургон — их командный пункт. Спецотряд полиции «Токушу Кюсю Бутай» занимает другой фургон в переулке за углом. Они произведут арест, если потребуется».
Штейн изучает изображение с камер видеонаблюдения на ноутбуке. «У полиции внутри мужчина».
«Да. Камера спрятана у него в одежде».
Я изучаю перспективу. Зум камеры установлен на широкоугольный режим. Полицейский находится в конце комнаты, а объектив настроен так, чтобы охватить всё здание целиком. Это избавляет полицейского от необходимости постоянно корректировать поле зрения, но делает изображение маленьким, а объекты трудноразличимыми.
Киссатен — это длинный прямоугольник, узкие концы которого обращены к улице. Длина комнаты — пятьдесят футов, а ширина — тридцать футов.
Широкий. Короткая барная стойка занимает две трети задней стены, а дверь ведёт в туалеты и кухню в задней части здания. Вдоль одной из длинных стен расположены кабинки, вдоль другой — столы, а перед стойкой — табуреты. Интерьер продуман так, чтобы максимально использовать пространство, и владелец хорошо постарался. Заведение выглядит просторным.
Как и в нашем киссатене, лестница ведёт на второй этаж. Мой снайперский глаз подстраивается под фокусное расстояние объектива. Телеобъектив сжимает перспективу и удалённые объекты кажутся ближе, чем они есть на самом деле. Широкий угол делает их меньше и дальше.
Это важно, поскольку определяет, где сидит полицейский относительно других людей в комнате. Он находится на расстоянии не менее девяти метров от своих объектов. Больше, если смотрит на них по диагонали. Это необходимо. Трейдкрафт требует, чтобы он занял позицию, не вызывающую подозрений у Тоно.
Я оглядываю посетителей, сидящих за барной стойкой и в кабинках.
Напрягаю зрение, ищу Тоно. Сравниваю каждое изображение с изображением, которое Конго показывала нам в лагере Тачикава.
«Вот он», — говорит Штейн, указывая на мужчину, сидящего в кабинке.
Тоно в своём фирменном костюме, сшитом вручную. Ткань идеально драпируется, а его осанка выдаёт уверенного, состоятельного человека. Он резко контрастирует с двумя другими мужчинами в плохо сидящих костюмах, прямо с вешалки. Их плащи, сложенные на спинках стульев, выглядят помятыми. На запястьях поблескивают изготовленные на заказ золотые запонки.
На скамейке рядом с Тоно, между его телом и стеной, лежит портфель.
«Деньги?» — спрашиваю я.
«Возможно, — говорит Конго. — Он готов заплатить и принять поставку».
В киссатене темно, как и внизу. Кабинки окутаны глубокой тенью. Свет от чочина
Мерцание. В фонарях либо настоящие свечи, либо электрические свечи, имитирующие мерцание света.
Темно, и Тоно находится в сорока футах от камеры. Как полицейский может быть уверен, что это он? Конечно, он последовал за Тоно внутрь.
«Я не вижу лица Тоно», — говорю я.
«Неважно», — Конго качает головой. «Это он».
«Удалось ли полиции выследить Горо или Сорю?» — спрашивает Штейн.
«Нет, они спрятались. Сорю — старший из них двоих. Он использует Горо для обмена».
«Как долго он там находится?» — спрашиваю я.
«Один час».
«Может быть, он встречается с ними здесь».
«Это отвратительная практика», — говорит Штейн. «Он попытается определить, следят ли за ним, а затем пойдёт на встречу. Если он нас заметит, то прервёт её».
Конго поглаживает подбородок. «Полиция следила за ним целый час, прежде чем он пришёл сюда».
Я нахмурился. Конго не торопился нам звонить.
Часы тикают. Тоно подаёт бармену знак принести ещё виски. Кажется, он никуда не спешит. Входит ещё один мужчина в костюме и длинном плаще и садится за барную стойку. Кладет плащ на табурет, заказывает напиток, снимает галстук.
Пара входит, садится за столик. Они изучают меню, заказывают еду. Женщина идёт в туалет.
Штейн вздохнула, поднялась на ноги и потянулась. Она подошла к окну и посмотрела на улицу. Мы все набрались терпения. Будучи оперативником, Штейн часами вела разведку. Будучи снайпером, я целыми днями лежала в укрытиях. Сидела в собственной моче и дерьме, ожидая, когда цель попадётся мне на прицел.
Один из мужчин в киссатене встаёт и, шатаясь, идёт к туалету. Камера двигается вверх и назад. Полицейский в киссатене начинает нервничать. Тоно делает глоток из киссатена.
Мужчина, пошатываясь, возвращается из туалета.
Шатаясь, идёт к бару, опирается на руку. Проходя мимо, он опирается на каждый табурет.
Полицейский заказывает ещё один напиток. Камера показывает, как бармен подходит к нему, чтобы обслужить. Забирает у него пустой стакан и ставит новый на стол. Пара садится ужинать.
«Насколько активны КОК?» — спрашивает Штейн.
«Мои люди и SAT предотвратили три крупных теракта за пять лет, — говорит Конго. — Один из них был связан с грузовиком, заминированным в Киото. Два других были связаны с химическим оружием».
«Я помню, — говорит Штейн. — Все три случая попали в новости. В каждом случае мотивация КОК была непонятна».
«Мы должны сосредоточиться на прекращении атак», — говорит Конго.
«Мы полагаемся на полицию в вопросах контроля за закупкой ингредиентов, которые могут быть использованы для производства отравляющего газа. Боюсь, успех одной из их атак — лишь вопрос времени».
«Им должно повезти только один раз», — говорит Штейн.
«Это правда», — Конго смотрит в окно. «Но, боюсь, мы сосредоточились не на той угрозе».
«Что ты имеешь в виду?» — спрашиваю я.
Генерал опускается на свое место, откидывается назад.
«Китайцы становятся всё более агрессивными по отношению к Тайваню. Северная Корея разработала ракеты и занимается миниатюризацией бомб для боеголовок. Россия милитаризирует Курильские острова».
«Это продолжается уже долгое время», — говорит Штейн.
«Россияне и китайцы организуют совместное патрулирование»,
Конго говорит: «Не учения… патрулирование. Если Китай вторгнется на Тайвань, Япония будет обойдена с юга. Мощная Россия на Курилах обойдет нас с севера».
  
Штейн отворачивается от окна и смотрит на Конго. «Мы тебя прикроем».
«Вы сделали это?» Конго встречается взглядом со Штейном. «Как вы сделали это с Ашрафом Гани? Соединённые Штаты развернут свои