Последнее оружие
– Тем не менее Николь связана с высоким чином из разведки.
– Шпион – не глава государства.
– Еще одно совпадение – дождь.
– Тут льет без остановки уже не первую неделю.
– Могу перечислить тебе и другие: внезапность исчезновения, невидимость похитителей, отсутствие следов.
– Гроза тут вчера вечером была?
– Ищешь огонь?
– Вода у нас уже есть.
Она справилась об этом у ведущих расследование полицейских, избегая Морена, и заодно предложила Тайандье обследовать часть маршрута, заинтриговавшую Натана.
– Говорят, грозы не было, – сообщила она, вернувшись.
– Единственное, что по-настоящему роднит это исчезновение с другими, заключается в том, что мы не знаем: добровольным оно было или принудительным.
– Натан.
– Что?
– Мы топчемся на месте.
20
Улица Ламарк, 22.30. Они ждали дождя, чтобы условия были такими же, как вечером второго марта. Лежа в гостиной под журнальным столиком, Бариш ждал возможности облегчиться. Увидев первые капли, ударившие в стекло, Натан вывел пса, привязал его в вестибюле, а сам поднялся в лифте до девятого этажа и спустился пешком.
Сильви звала Аннабель по домофону. Бариш лаял. Натан направил на него электрическую дубинку, и тот стал царапать дверь, словно хотел прорваться насквозь. Натан вызвал лифт. С этого момента он должен был думать быстро. Пока кабина лифта спускалась с девятого этажа.
Второго марта в 21.45 на этом самом месте была Аннабель.
Меня вызывают по домофону, но я не отвечаю. Мои пес лает, но я не велю ему умолкнуть. Меня удерживают силой. Из лифта выходит Бертран с поводком. Он меня не видит. Где я? Рядом с мусорными бачками. Бертран выходит из дома. Бариш убегает. Проходит десять минут.
Бертран возвращается, звонит к консьержке, ищет возле мусорных бачков, но не находит меня, потому что меня перетащили… в лифт. Он по лестнице поднимается на девятый этаж, встречает соседа, который ничего не видел. Оставшийся снаружи сообщник сообщает, что ни в окнах, ни на улице никого нет. Путь свободен.
– Что это вы тут за тарарам устроили? – спросила консьержка с порога своего жилища.
– Аннабель!.. Аннабель!.. – кричала Сильви в домофон.
– Вас шум разбудил? – спросил ее Натан по-испански, после того как безуспешно попытал английский.
– Надо быть глухой, чтобы не услышать!
– Однако в тот вечер, когда пропала Аннабель Доманж, вы ничего не слышали.
– День на день не приходится. Я тогда детектив смотрела по телевизору.
– Аннабель!.. Аннабель!..
Натан сказал Сильви, что она может умолкнуть. Следственный эксперимент был закончен.
– Бертран Годран заглянул в лифт, прежде чем подняться? – спросил он у консьержки.
– Нет, но зато я заглядывала.
– Зачем?
– А только это место не проверяли. Кабина была пустая.
Консьержка только что обратила все его построение в прах. Натан вышел на улицу. Сильви догнала его под дождем.
– Аннабель была похищена, – сказал он.
– Как ты объяснишь, что никто ничего не видел?
– Я все могу объяснить до момента возвращения Бертрана в дом. Но вот дальше не понимаю: как Аннабель и похитители сумели исчезнуть?
– Будто ее никогда и не было.
21
Взятый напрокат «опель» катил по шоссе № 202 вдоль берега Вара. Сильви свернула на мост Шарль-Альбер, пересекла реку, взяла направление на Жилет и Рокестерон, потом выехала на шоссе D10, извивавшееся до самого Эглена. Сидевший рядом с ней Натан любовался диким пейзажем. Кряж альпийских предгорий прорезал известняковым гребнем зеленый мех лесов. В эти места, расположенные всего в семидесяти километрах от Ниццы и ее вожделенного побережья, цивилизация еще не добралась. Лишь небольшие участки возделанной земли выдавали скромное присутствие человека. В тени дуба пряталась полицейская машина без опознавательных знаков, столь же незаметная, как лесной пожар. Это им подтвердило, что они прибыли на место.
– Вас за несколько миль видать, – сказала Сильви полицейским.
– Мы тоже за вами уже минут десять как наблюдаем, – отозвался один из них.
– Вы тут сегодня первые, кого мы видим, – добавил его напарник.
Сильви и Натан двинулись по тропинке, которая вела к возвышенности, занятой большой фермой из нескольких построек, окружавших внутренний двор. Именно тут обосновались родители Аннабель Доманж со своей общиной. Какой-то тип, тощий, как модель Кельвина Кляйна, и одетый, как Джим Моррисон в конце концерта, открыл им дверь.
– Мир и любовь вам, друзья.
– Мы бы хотели поговорить с Мартеном и Клеа Доманж, – сказала Сильви.
– А вы кто?
– Друзья.
– Друзья?
– Вы же сами сказали.
– Э… Какого рода друзья?
– Те, кого заботит исчезновение их дочери.
Хиппарь по имени Курт признал себя побежденным. Во дворе несколько музыкантов наигрывали «California Dreaming» перед публикой, курившей индийскую коноплю. Они миновали этот мини-Вудсток и оказались в довольно богатом вестибюле, где Курт попросил их подождать. Пол из керамической плитки, стильная мебель, незакрытые потолочные балки, каменные стены, украшенные фотографиями нобелевских лауреатов и обладателей премии «Hot d'Or». Странное соседство. Далай-лама в окружении Долли Голден и Клары Морган.
– «Hot d'Or»? – удивился Натан, читая надписи под фото. – Что это?
– «Золотая клубничка». Что-то вроде «Оскара» для порнофильмов.
– Можете войти! – позвал их Курт, стоя в монументальном дверном проеме, который и слону не был бы тесен.
Сильви и Натан проникли в гостиную, пахнущую благовониями, вишней и марихуаной. Мартен Доманж оторвался от своего кальяна и пригласил их расположиться на пуфах из искусственной кожи. Одет он был в джеллабу и сандалии. Убранство помещения отдавало явным синкретизмом: атмосфера азиатской курильни опиума, безмятежность индусского храма, роскошь арабского дворца плюс высокие технологии start-upСиликоновой долины. Сильви извинилась, что не привезла хороших новостей, и выдвинула тезис о возможном похищении. После чего перевела стрелки на Натана, сославшись на то, что за ним нарочно послали на другой конец света, чтобы сдвинуть с мертвой точки это непростое расследование. И, завершая свое предисловие, попросила Доманжа говорить по-английски.
– Я мало общаюсь со своей дочерью, однако она для меня – самое дорогое, – уточнил он сразу же.
– Это кровные узы заставляют вас так говорить? – спросил Натан.
– На что вы намекаете?
– Вы любите Аннабель, потому что она ваша дочь, или же она ваша дочь, потому что вы ее любите?
– Мистер Лав, не наводите тень на плетень. С такой фамилией, как у вас, самой прекрасной на свете, стыдно не знать, что любовь – в каждом из нас.
– Вы верующий?
– Я верю в любовь. На этой вере мы и основали нашу общину. Это кажется простым и наивным, но у любви граней не меньше, чем у алмаза. То, что вы называете кровными узами, например, является продуктом оцитоцина. Этот гормон действует в той части мозга, которая ответственна за распознавание лиц. Он играет главную роль в семейных узах.
– И побуждает хранить верность.
– Отношения с моей супругой – это двадцать пять лет единомыслия, неиссякающей физической нежности, эмоционального комфорта и близости. Эти узы никогда не слабели. Оцитоцин – мощное средство против стресса, стимулирующее иммунную систему. Жена и дочь – источник моего благоденствия.
– Непохоже, что исчезновение Аннабель слишком вас огорчило.
– Я сейчас под воздействием вещества, вызывающего эйфорию, которое воздействует на те же нейромедиаторы.
– Как давно вы не видели вашу дочь?
– Несколько лет.
– Что вам мешало видеться?
– Аннабель не хочет, чтобы мы пятнали ее безупречную репутацию. Французское государство всегда проявляло глубокую нетерпимость в отношении общин, подобных нашей. Мы несовместимы с амбициями Аннабель.