Флэшмен на острие удара

Невероятно и жутко весело: словно настоящий вулкан разверзается у твоих ног, а го-дон наполняется густым удушливым дымом. Людей, удерживающих станок, почти побросало на землю, от рева стартующих «конгривов» закладывало уши, и на какое-то время мы все скорчились, плача и кашляя от вонючего смрада. Потребовалось не меньше минуты, чтобы смог рассеялся, и мы разглядели, как легли выстрелы. И тут Кутебар подпрыгнул и бросился обнимать меня.
— Ялла-а! Чудо Аллаха! Гляди, гляди туда, Флэшмен! Полюбуйся на это благословенное зрелище! Разве не славно видеть, как они горят!
Он не ошибся — «Михаил» получил попадание. В самой середине борта, под поручнями, разгоралось красное пятно, и прямо на наших глазах в небо взметнулись языки пламени. И по прихоти фортуны, в стоявший чуть дальше справа кеч тоже угодила ракета; на его палубе показался огонь, кораблик стал разворачиваться на якоре. Все вокруг меня вопили, плясали и хлопали в ладоши, как ученицы, когда тамошняя Пенелопа получает приз за лучшую вышивку.
Радовались все, кроме дочери Ко Дали. Пока Кутебар орал, а я горланил «И все мы отличные ребята», она отдавала резкие команды людям у станка, приказывая им развернуть трубы для огня по «Обручеву». «Только позволь женщине вмешаться», — подумал я и поспешил туда.
— Эгей, моя дорогая, это что за дело, — резко заявляю я. — Мне решать, когда прекращать огонь, если хочешь знать. Ты тут…
— Мы уже поразили один корабль, английский, теперь время для другого, — отрезала она, и я заметил, как напряжено ее лицо, а глаза беспокойно меня буравят. — Нельзя терять времени: прислушайся к стрельбе! Через несколько минут они прорвутся через линию Якуба и обрушатся на нас!
Представляете, меня настолько увлекла стрельба по нашим мишеням, что я и думать забыл про идущий снаружи бой. Но ее правда: битва стала еще ожесточеннее, и придвинулась ближе. Не исключено, что не ошибается она и насчет «Михаила»: при удаче пламя на его борту довершит дело.
— Смышленая ты девчонка, Шелк, ничего не скажешь, — говорю я. — Эгей, ребята, навались! — И я всем своим весом налег на станок, выкрикивая: «Йо-хо», а светящиеся от удовольствия ниггеры стали подтаскивать новые ракеты. Им это занятие нравилось не меньше, чем мне: они смеялись и вопили, приглашая Аллаха восхититься картиной устроенного нами разгрома.
— Ага, теперь за пароход! — восклицает Кутебар. — Поспеши, Флэшмен-багадур! Испепели огнем Всевышнего это московское отродье! Да, мы сожжем вас и отправим души ваши к Иблису, собаки! Ах вы беззаконные, в навозной куче рожденные сыны шлюхи!
Но выполнить обещание оказалось не так-то просто. Быть может, нам слишком повезло с «Михаилом», но я выпустил по «Обручеву» двадцать одиночных ракет и ни одна не упала достаточно близко: они или перелетали, или уходили в сторону, или плюхались с недолетом в воду. Наконец дымные следы ракет окутали бухту настоящим туманом; го-дон превратился в смрадный ад, в котором мы, чертыхаясь, заряжали в трубы все новые снаряды с шестами. Направляющие раскалились так, что их приходилось обдавать водой после каждого выстрела. Двадцатый промах покончил с моим хорошим настроением — я вышел из себя и потчевал пинками подвернувшихся под руку ниггеров. Я не упускал из виду, что шум битвы все приближается, и мне так хотелось послать куда подальше эти упрямые ракеты, не желающие лететь куда надо, и ринуться в бой. И внутри и снаружи было как в преисподней. Моя ярость только усилилась, когда один из кораблей в бухте открыл по нам огонь: столб дыма, поднимающийся из го-дона, отлично указывал на цель, а следы ракет уже давно дали всем понять, что именно творится на берегу. Шлепки ружейных пуль по крыше и стенам сделались непрерывными. Хотя я не знал, что за это время отряды русской конницы трижды атаковали плотным строем, рассчитывая прорваться к го-дону и заткнуть нас, но всякий раз всадники Якуба встречали их с отчаянным мужеством. Кольцо вокруг нашей позиции сжималось каждый раз, как конники Коканда подавались назад; один раз ядро с корабля упало прямо перед го-доном, обдав нас брызгами, другое, визжа, словно банши, пролетело над головой, а третье ударило в пирс рядом с нами.
 
— Проклятье, — рычал я, потрясая кулаками. — Выходите сюда, на берег, свиньи, и я вам устрою!
Глаза мне будто застилал кровавый туман, а внутри бушевала безудержная, испепеляющая ярость. Грязно выругавшись, я загнал в дымящуюся трубу очередную ракету; и, полуослепший от дыма, пота и гнева, поджег ее. На этот раз всплеск поднялся прямо у борта «Обручева». И тут, бог мой, я заметил, что корабль двинулся: им удалось наконец развести пары и судно потихоньку разворачивалось, взбивая пену кормовым колесом, готовясь отойти от берега.
— О, Аллах, он уйдет! — это была дочь Ко Дали. — Скорее, английский, скорее! Стреляй снова, всеми ракетами! Кутебар, и вы все: заряжайте их все вместе, прежде чем пароход удалится слишком далеко!
— Трусливые мерзавцы! — заорал я. — Поджали хвост, да? Почему бы вам не остаться и не принять бой, жалкие дворняги? Заряжайте же, ленивые ублюдки, живее!
Я озверело метался среди них, поторапливая; помнится, в одну из ракет шест так и не был до конца вставлен — коротышка-ниггер пытался дослать ее, когда человек со спичками уже поджег фитиль. Я поднес горящую спичку к запалу своей ракеты и не отступил, даже когда дождь брызг заполнил весь го-дон целиком. Я понял, что падаю, когда получил удар в голову; перед глазами поплыли круги, внутри черепа что-то взорвалось, и наступила темнота.
Полагаю, я пробыл без сознания всего несколько минут, но мне показалось, что прошли часы. Произошло вот что: как раз в тот миг, когда взлетели ракеты, в крышу го-дона попало ядро, и падающая доска заехала мне концом по голове. Первое, что я увидел, открыв глаза, был разломанный пусковой станок с лежащей поперек балкой. «Ага, ночь Гая Фокса подошла к концу», — промелькнула у меня мысль. Помимо этого сквозь дым виднелся «Михаил», уже изрядно полыхающий, но не взорвавшийся, что показалось мне странным. Кеч был целиком охвачен огнем, зато «Обручев» набирал ход; из его трубы валил дым, а колесо бешено молотило воду. На корме у него мерцал огонь, и мне подумалось, не попала ли-таки в него одна из последних ракет? «Поделом вам, русские сволочи», — пробормотал я, пытаясь подняться, но безуспешно — силы совершенно покинули меня.
Но самым странным было то, что голова моя будто отделилась от тела, и мне не удавалось сфокусировать взгляд на чем-либо. Ярость берсерка, владевшая мной минуту назад, улетучилось, и меня охватило полное спокойствие, почти дрема — не могу сказать, что ощущение было неприятным, поскольку все потеряло смысл, боль и беспокойство исчезли. Мне не хотелось ничего, только лежать вот так — ум и тело по отдельности.
Тем не менее кое что из происходящего вокруг я видел совершенно отчетливо, хотя это и не имело для меня тогда никакого значения. Среди дыма и обломков в го-доне суетится народ, Кутебар ругается почем зря, а вот дочь Ко Дали склоняется надо мной, пытаясь приподнять мою голову, распухшую, видимо, до размеров тыквы. Снаружи доносились звуки яростной схватки, и среди криков и выстрелов ухо мое выхватило звон стали — это меня не взволновало, только заинтриговало. И тут появляется Якуб. Без шлема, одна рука свисает, из глубокой раны на плече струится кровь, в здоровой руке обнаженная сабля. «Странно, — думаю, — ты же должен быть на берегу, убивать русских, какого черта ты тут делаешь?»
— Уходим, — кричит Якуб. — Уходим, к воде! — Он бросает саблю и хватает дочь Ко Дали за плечо. — Скорее, Шелк, все кончено! Они опрокинули нас! Плывите — ты и Кутебар! Веди людей к морю, Иззат! Осталось несколько секунд!
Дочь Ко Дали сказала что-то, чего я не разобрал, и Якуб покачал головой.
— Сагиб-хан и его Бессмертные задержат их, но только на пару минут. Уходи и забирай англичанина. Делай, что говорю, девушка! Да, да, я иду — разве я не сказал, что остается Сагиб-хан?
— И ты бросишь его? — голос ее казался далеким и едва слышным.