Флэшмен на острие удара

  
XI
 
Вы, хорошо меня знающие, сочтете, возможно, невероятно странным то, что я поведал вам недавно и о чем собираюсь рассказать. Но, как я заявлял с самого начала, в этих мемуарах вы не найдете ничего, что не было бы святой истинной правдой, даю вам честное слово. Если даже я чего-то не понимал, то излагал все точно и прекрасно помню все события того дня, как и последующей за ним ночи.
Я вприпрыжку спускался в долину, напевая, как помнится, «На охоту мы поедем», и как раз в этот момент Якуб с Кутебаром вернулись со встречи с Бузург-ханом. Оба были в бешенстве: повелитель отказался вовлекать своих людей в предприятие, которое он, жалкий трус, счел совершенно безнадежным. Я даже поверить отказался в подобное малодушие, о чем и поведал вслух. Но факт оставался фактом: все дело ложилось на нас и наши пять тысяч сабель. Когда Якуб запрыгнул на кучу верблюжьих тюков на деревенском рынке и объявил толпе, что они сделают это или умрут во славу древнего Коканда, поведав, как им предстоит прорваться на берег и взорвать русские пороховые транспорты, весь народ, как один человек, разразился воплями одобрения. Это было целое море голов: коричневые и желтые, с раскосыми глазами и крючковатыми носами, бритые налысо и со скальпывыми прядями, в тюрбанах или без; все кричали, смеялись и потрясали саблями, самые лихие палили из пистолетов и скакали на конях вокруг толпы, поднимая тучи пыли и визжа, как индейцы арапахо.
А когда Кутебар, под гул одобрительных возгласов, занял свое место рядом с Якубом и протрубил своим громовым голосом: «Север, юг, восток и запад: где найдете вы киргизов? Клянусь серебряной рукой Искандера — они здесь!» — все вокруг взорвалось ревом. Люди собрались вокруг вождей, клянясь взять по десять русских жизней за каждого своего, и я решил, что внести в эту сцену немного цивилизованных традиций не помешает. Взобравшись наверх, я закричал: «Внимание! Внимание!», — и когда все затихли, обратился к ним бесхитростно и мужественно:
— Вот это дух, ребята! Я присоединяюсь к тому, что уже сказали мои коллеги, — ревел я, — и добавлю только следующее: мы собираемся разнести эти чертовы русские корабли, чтоб слышно было от ада до самого Хаддерсфилда [122] — и я именно тот парень, кто способен сделать это, помяните мое слово! Не стану долее злоупотреблять вашим вниманием, дорогие мои друзья: таджики, ниггеры и всякие там прочие, только прошу вас встать и крикнуть доброе британское «ура» в честь нашей старой великой Школы Рагби. Гип-гип-гип, ура!
И разве они не закричали? Еще как. «Лучшая моя речь», — подумал, помнится, я и Якуб похлопал меня с улыбкой по спине, клянясь бородой Пророка, что, предложи мы идти в поход на Москву, все как один были бы уже в седлах и мчались на запад. У меня это сомнений не вызвало, и я счел мысль чертовски правильной, но он заверил меня, что взрыва пороховых кораблей пока будет вполне достаточно, и что мне самое время дать инструкции шайке, которой поручено было помогать мне на берегу с ракетами.
Так что я собрал их. Среди прочих была и дочь Ко Дали, вся такая милая и внимательная — теперь одетая совершенно по-деловому, во все черное: рубашка, шаровары, сапоги и тюрбан. Я прочитал им целую лекцию про ракеты Конгрива — просто диву даюсь, как хорошо мне запомнились все детали про установку рам и направляющих, про регулировку винтов возвышения и прочее, — эти первоклассные ребята внимали, сплевывая и издавая нетерпеливые восклицания, и вы бы без колебания пришли к выводу: даже если их и нельзя принять в Королевское общество по причине недостатка знаний по механике, сердца у них находятся там, где надо. Я попытался отвести дочь Ко Дали в сторонку, для особого инструктажа, но та улизнула, так что мне пришлось отправиться к точильщику с целью заострить клинок, а потом к Кутебару, с просьбой подыскать несколько патронов для моего немецкого револьвера.
— Единственная моя печаль, — говорил я им, — это что нам придется возиться в вонючем сарае с этим ракетами, в то время как Якубу и остальным достанется самое веселое. Проклятье, Иззат, меня так и подмывает порубать всех этих русских: есть там у них один пустоглазый мерзавец по имени Игнатьев — я тебе о нем не рассказывал? Две пули в живот из этой хлопушки и саблей по горлу: вот и все, что ему требуется. Ей-богу, меня сегодня просто испепеляет жажда.
 
— Это хорошая жажда, — одобрительно кивает Кутебар. — Но лучше думай, английский, про бесчисленные сотни неверных свиней — прости за слово «неверных», я русских имел в виду, — которых мы отправим на дно Арала с помощью этих прекрасных pa кет. Разве это работа недостойная воина?
— Ну, да, не спорю, — хмыкаю я. — Но это не одно и то же, что вонзать им в брюхо клинок и смотреть, как они корчатся. Вот это мой стиль. Слушай, а я рассказывал тебе про Балаклаву?
Даже не знаю, с чего на меня напала такая жажда крови, но с наступлением вечера она только усилилась. Ко времени, когда настала пора садиться в седло, перед моими налитыми кровью глазами стояла расплывчатая фигура: Игнатьев в казачьей шапке с царским орлом во всю грудь на мундире. Я мечтал растерзать его, жестоко и безжалостно, и всю дорогу, которую мы проделали по Кызылкуму в сгущающейся тьме, мне грезились приятные кошмары, в которых я разделывался с ним. Время от времени меня обуревало неистовое веселье, и я напевал избранные места из «Кожаной бутылки», «Джона Пиля» или других модных сочинений. Всадники переглядывались и ухмылялись, а Кутебар пробурчал, что меня, видимо, околдовали. Шелк постоянно держалась стремя в стремя со мной: к сожалению, не настолько близко, чтобы ущипнуть ее, и почти не раскрывала рта, но при этом не отрывала от меня взора. Да и неудивительно, что девушке это нелегко превозмочь, особенно когда она первый раз отведала Флэши. Меня не оставляли сладостные воспоминания, и я поклялся себе продолжить ее образование, ибо эта милашка заслуживает того, но не прежде, чем утолю жажду убийства этих русских. Это — прежде всего, и к моменту, когда мы тихо въехали в скудный лесок, лежащий в какой-то полумиле от форта Раим, меня буквально нужно было удерживать, чтобы я не бросился в бой.
Пришлось провести в холодной тьме добрый час, пока все всадники без шума собрались в лесу — каждый зажимал лошади ноздри или накрывал ей голову, — я же изводился от нетерпения. Ожидание бесило меня, нам уже давно надо быть на берегу и крушить русских — об этом я без обиняков заявил Якубу, когда тот вынырнул из тени, очень воинственный в своем остроконечном шлеме и красном плаще. В ответ я получил заверение, что мы нападем, как только луна спрячется за гряду облаков.
— Медлим, медлим, медлим, — говорю я. — Чего дожидаемся, а? Эти скоты в любой момент могут протрубить побудку.
— Терпение, кровный брат мой, — отвечает он, одарив меня сначала озадаченным взглядом, затем улыбкой. — Скоро ты сможешь засунуть свои ракеты им в глотку. Да хранит тебя Аллах. Кутебар, сбереги свою никчемную шкуру, если сможешь, и ты, бесценная моя Шелк, — он приблизился к ней и пригнул ее голову к своей груди, что-то шепча.
«Вот дела, — думаю, — интересно, получится у тебя на скачущей лошади? Надо как-нибудь попробовать». Тут Якуб негромко воззвал в темноте:
— Во имя Аллаха! Киргизы, узбеки, таджики, калмыки, турки: вспомните Ак-Мечеть! Рассвет подгоняет нас! — и вождь издал свой странный, стонущий кокандский свист, и с грозным ревом под стук копыт вся орда хлынула из-под деревьев на открытую степь, направляясь к форту Раим.
Будь я в тот момент часовым на стенах, то умер бы от апоплексического удара. Мгновение назад степь была пуста, и вот она уже покрыта густой массой верховых, мчащихся к форту. Мы покрыли с четверть мили, прежде чем хлопнул первый выстрел, и на полном скаку устремились к прогалу между рекой и фортом. Со стен доносились тревожные крики и ружейные выстрелы, а всадники в один голос заревели боевой клич гази (один, правда, кричал «Талли-ху! Хей-хей!»), и все пять тысяч буйнопомешанных хлынули вниз по склону, туда, где блестело море, где замерли на воде корабли, где громоздились береговые склады. Люди разбегались в панике, когда мы, визжа, вращая саблями и стреляя, лихо перепрыгивая через ящики и палатки, помчались меж высоких гор поклажи. Люди Якуба устремились мимо навесов и сараев налево, в то время как наш отряд и силы Сагиб-хана повернули к пирсу.